В поисках истины

Стало известно, например, что Уруцкоев мог поддерживать переписку с тремя девушками — Ромеллой Федотовой, Людмилой Селивановой и Натальей Лаврушиной. За всей получаемой ими корреспонденцией установили наблюдение.

Ждать пришлось не очень долго. В апреле 1970 года Уруцкоев отправил из Ашхабада телеграмму Лаврушиной. Содержание ее было несущественным, по нему ничего нельзя было определить, тем не менее в Ашхабад была отправлена шифровка: изъять в почтовом отделении бланк, заполненный Уруцкоевым, и прислать в Ленинград: может быть, он пригодится следствию!"

"2 мая 1970 года Уруцкоев прислал Лаврушиной новую телеграмму, теперь уже из Целинограда.

«Сегодня буду дома позвоню Руслан».

«Дома» — означало в Орджоникидзе.

И тем не менее задержать Уруцкоева не удалось. Как матерый волк ловко уходит от погони, так и он до поры до времени избегал ареста. Преступник был не только изворотлив, но и дерзок. Зная о задержании Шейхова, Подвезько и других, о том, что идет следствие, он все-таки приехал в Ленинград.

Однако, несмотря на внешнюю браваду, Уруцкоев был неспокоен. О том, какое у него было в те дни настроение, рассказывала Наталья Лаврушина, находившаяся с ним в близких отношениях.

— В октябре тысяча девятьсот семидесятого года Роман приехал в Ленинград в очень плохом настроении, весь какой-то взвинченный, нервный... Я пришла к нему в гостиницу. Роман все время сновал взад и вперед по комнате. Я сказала ему даже, что он мечется, как зверь в клетке.

Да, преступник походил на загнанного зверя. Кольцо вокруг него все больше сужалось. Он это чувствовал. И все же он обратился к Зауру Уруцкоеву и шоферу Геннадию Степанову и договорился с ними похитить еще одну машину.

Степанову он заявил:

— Надо отвести подозрение от Эрика, который сидит в тюрьме.

Лаврушиной предложил:

— Поедем со мной.

— Куда?

— В Орджоникидзе.

— Поездом?

— Зачем? Автомобилем!

— Согласна.

— Перебирайся ко мне в гостиницу.

— Кто мне разрешит там жить?

— Устрою! Роман Уруцкоев все может. Он, конечно, не бог, не царь и не герой, но тем не менее и перед ним с легкостью отворяются любые врата. Единственно, перед кем я бессилен, — это перед твоими родителями.