Только ты

Он не был сильным или твердым, или подлым, как большинство мужчин. Он был слишком… цивилизованным.

— Ему надо было поехать жить на Восток, — пробормотал Рено.

— Он жил там. Но когда у него руки стали совсем плохими, а донна постарела и подурнела, они снова вернулись на Запад. Здесь легче обслуживать людей.

— Особенно когда они купили тебя в сиротском поезде и научили отвлекать мужчин и жульничать в картах, — грубо сказал Рено.

Ева сжала губы, но не стала спорить.

— Да, — подтвердила она, — им стало легче, когда у них появилась я.

Выражение лица у Рено было такое, что Ева поняла: он не испытывал сострадания к Лайэнам за то, что им трудно жилось.

Поколебавшись, она заговорила снова, пытаясь объяснить ему, что Лайэны не были порочными или жестокими с ней.

— Мне не нравилось то, что они заставляли меня делать, — медленно сказала Ева, — но это было лучше, чем сиротский приют. Лайэны были добрыми.

— Есть слово, применимое для таких людей, как дон Лайэн, но это вовсе не слово „добрый“!

Рено натянул повод и пустил лошадь галопом, не дожидаясь ответа Евы.

„Он был добрый и деликатный“.

Но, несмотря на быструю езду, он не мог отделаться от голоса Евы, который как эхо звучал в нем.

„Им стало легче, когда у них появилась я.

Мне Не нравилось то, что они заставляли меня делать.

Он был добрым“.

Мысль о том, что Ева была настолько одинокой, что радовалась даже крупицам человеческого отношения и называла это добротой, непонятно почему разволновала Рено.

„Я просто думала о том, как это здорово — спать ночью и ни о чем не беспокоиться“.

Рено знал: мысль о том, что он принес девушке из салуна подобный покой, не должна его трогать.

Но она почему-то трогала.

Горы остались позади, и можно было лишь вспоминать о вершинах, об источниках с кристалльно чистой водой, о деревьях, растущих так густо, что лошадь не могла преодолеть эту чащу.

— Смотри! — воскликнула Ева.

Она подъехала к лошади Рено и показала рукой:

— Вон там.

Рено стал всматриваться, но видел лишь рыжевато-коричневые полосы песчаника, просвечивающиеся, словно кости, сквозь тонкую кожу земли.

— Что там? — спросил он.

— Да вот же, — сказала Ева.