Тень Великого Древа (СИ)

Левая до сих пор сжимает рукоятку даги, всаженной меж ребер.

- Почему он мертв?

- Гной-ганта, ты сам видишь: он убил себя.

- Я вижу. Как это случилось?

Один из ханидов ответил с ухмылкой, поглаживая свой Перст Вильгельма:

- Гной-ганта, я первым нашел белого волка. Он кинулся с мечом, а я его плетью – рука долой, уже не боец. Тут налетели другие – я их так и так. Накрошил десяток, не меньше! А когда повернулся к этому шакалу, он уже сдох. Сам себя зарезал!

- Я велел взять его живьем. Ты не исполнил приказ.

- Как это? Гной-ганта, он же сам! А я все как надо!.

Пауль встал на труп Лиллидея, сделавшись на голову выше. Сказал громко, но ровно, без крика:

- Если я даю приказ, вы исполняете его в точности. Если говорю взять живьем, вы приводите живого. Это не сложно.

Одна Аланис успела заметить – да и то лишь потому, что ждала подобного. Коротким, быстрым движением Пауль метнул невидимую плеть. Тот шаван, что убил Лиллидея, даже не сразу понял. Его вооруженная рука вдруг повисла, перебитая в плече. Вдохом позже боль достигла сознания.

Перекрывая ор шавана, Пауль произнес:

- Если отрубить человеку правую, он может держать нож в левой. Чтобы этого не случилось…

Свист повторился. Вторая рука шавана повисла, как хлыст. Крик стал почти нестерпимым, но голос Пауля звучал мощнее:

- Вот что значит – взять живьем. Кто не понимает этого, тот не достоин. Сдай Перст!

Кнут отнял Предмет и погнал калеку прочь. Вой продолжал звучать, пока расстояние не скрыло его."

"Тогда Пауль повернулся к пленным. Их была без малого сотня.

- Хотите жить? – спросил Гной-ганта.

Один из кайров поднял залитое кровью лицо, пожевал слюну и харкнул под ноги Паулю.

Мушки Вечности были наготове, одно движение – и кайр отправится в идову тьму, следом за Мораном и Беккой. Но Пауль только повторил:

- Я спрашиваю: хотите жить?!

Другой кайр плюнул ему в ноги и выкрикнул:

- Слава Агате!

За ним отдалось эхо:

- Слава Агате!.

Кричали все до единого. Серые от кровопотери, поломанные, изрубленные, теряющие сознание. Кричали во весь дух, в полную силу легких. Кто мог, поднимался с колен.

- Слава Ориджину!

Все знали, что это – последние слова, других не будет. На лицах, измученных болью, проступала… радость.

- Слава Первой Зиме! Слава Агате!

В глазах у Аланис поплыло от слез.

Зато Пауль и Муха смотрели внимательно, зорко.

- Вон тот, - сказал Пауль.