Страх

Он положил ее на спину, прямо на стол, и она охотно позволила ему это сделать.

— Мы не знаем этого, Бьёрг, не знаем, — бормотал он, обливаясь потом — и снимая с нее толстые шерстяные рейтузы. — Никто не знает путей Господа, и если это наш последний час, мы должны… а-а-а-ах!

— О-о-о-о! — прошептала Бьёрг. — Ах, пастор!

Бьёрг давно уже не была девственницей и охотно позволяла парням уводить ее туда, куда им хотелось — в подворотню или в какой-то глухой закоулок между домами — как в теплые, так и в холодные вечера.

То, что делал пастор, не было для нее чем-то особенным, но ей импонировала сама мысль о том, что ею обладал человек, представлявший собой авторитет для других. Это придавало акту соития особую остроту.

Пастор с трудом верил в свое счастье — в то, что эта красавица Бьёрг так быстро уступила ему. Он был просто в экстазе, он стонал и охал, лицо его было красным, он весь обливался потом, стол дико трещал и в конце концов развалился с диким грохотом. Бьёрг завопила, и оба они, со сплетенными руками и ногами, рухнули на пол.

— Судный день! — завопил кто-то в зале и дверь распахнулась.

Ошеломленные члены секты уставились на сцену на полу.

Ситуацию невозможно было истолковать превратно. Никоим образом. Ноги Бьёрг были задраны вверх, и между ними лежал Прунк. Всем была видна его голая задница, брюки его были спущены, подтяжки лежали на полу, как змеи. Взглянув на стоящих возле двери, он со стоном отвернулся.

Кто-то оказался настолько милосердным, что снова закрыл дверь.

Крошечный член пастора обмяк и стал похож на вареную макаронину.

Оба немедленно вскочили и в диком темпе начали одеваться, не глядя друг на друга. Бьёрг выскочила за дверь и, сопровождаемая колкими взглядами, скрылась в своем закутке. Пастор же остался в своей каморке, пытаясь собраться с духом и с мыслями. Он так и не закончил акт, но это было не самое худшее. Как ему теперь восстановить свой авторитет среди прихожан?

Это был для него день скорби!

Единственное, что могло его теперь спасти, так это конец света.

Но время шло, и ничего не происходило. Он тайком включил радио, сделал самую малую громкость.

— Будь милосерден, пусть начнется Судный день! — бормотал он, весьма своеобразно понимая смысл слова «милосердие».

Но единственное, что он услышал, было пожелание спокойной ночи и повторение последних известий. Разыскивалась Агнес Йохансен, которую видели в последний раз с белым в бурых пятнах, лохматым терьером.

Это имя ни о чем ему не говорило.