Стоять, бояться, раздеваться!

От кончиков рук до кончиков ног словно маленькие шаровые молнии полетели."

"Все, что Веронике оставалось, – безвольно висеть на широких мускулистых плечах и мычать, пока язык охреневшего босса ритмично трахал ее в рот и вышибал последние мысли.

В принципе, чтобы кончить, больше ничего и не понадобилось бы. Оттисканная попа снова горела, но уже не от снега. От трения о голую грудь соски набухли и прямо в пах посылали мучительно-сладкие сигналы.

Еще минута-другая, и Вероника позорно обмякла бы в мужских руках.

Каким-то волшебным образом он расстегнул свои брюки, сдвинул промокшую полоску кружевных трусов в сторону и с отчаянным «наконец-то» опустил Веронику на себя.

Как бабочку на штырь нанизал.

От того, как внутри все расперло, она вначале потеряла дар речи. И без того крупный член Бадоева в этой позе казался совсем огромным. Не ее размер. Слишком длинный и толстый, чтобы войти до упора без боли. А потом это чудовище принялось рычать на ухо всякие пошлости, и боль, будто заговоренная, стала затухать.

Перед глазами поплыло. Между ног позорно потекло. Плавные толчки становились все быстрее и жестче. А в голове вместо извилин радостно забулькала какая-то розовая каша.

– Гад! Сволочь! Животное! Мерзавец!..

Даже ругать его нормально не получалось. Каждое слово вылетало с грудным стоном, словно комплимент. А похотливый монстр и не пытался обидеться.

– Нравится тебе? Да?! – Будто все оскорбления были для него допингом, Руслан ускорялся.

– Ни за что! Скотина! Кобель!

– Скучала по мне? – Вколачивал женское тело то в дверь, то в стену.

– Я тебя ремонт к себе делать позову. – Внизу живота все горело и требовало разрядки, но Вероника ещё держалась. – Вместо отбойного молотка.

– Только с тобой, драгоценная моя. Только в тебе.

Будто ощущал все ее эмоции, Бадоев не давал себе передышки. Как кегли в боулинге, скидывал женской попой книги и кубки с низких полок. Полировал нежными ягодицами обувную тумбочку и журнальный столик.

От той нежности, с какой целовал в машине, не осталось и воспоминания. Веронике порой ударить его хотелось за такой напор, но ударял он. До самой глубины. Ввинчиваясь в тугую плоть. Иногда дразня на входе и тут же погружаясь со звонкой оттяжкой.

Если это был способ свести с ума, то у Бадоева получалось.

Бедра двигались навстречу с сумасшедшей скоростью.