Стоять, бояться, раздеваться!

Если бы хватило сил, она бы обязательно пропищала что-нибудь вроде: «Предупреждать надо!». Или потребовала табличку «Осторожно! Восемнадцать плюс».

Но сил не было.

Храбрости тоже.

А взгляд против воли соскользнул с лица начальника вниз – на сильную широкую грудь, на бугрящиеся мускулами мужские руки, на восемь совершенных кубиков и на убийственно эротичные косые мышцы. И воздух в комнате мгновенно стал густым и горячим.

______

*Имеется в виду новогодний немецкий гимн «O Tannenbaum»."

"Глава 7. Кобелиная мужская натура

Вероника не помнила, как одевалась, как выбиралась из каморки и как садилась в машину.

Детский дом был позади, а в голове остались только обрывки воспоминаний.

Холодная дверь за спиной и непривычная, резкая слабость.

Литые бицепсы, трицепсы, идеальные кубики и голодный взгляд синих глаз.

Собственные пальцы. Почему-то дрожащие и не попадающие в петли.

Две рубашки, лежащие рядом. Белые, как флаги на поверженных крепостях.

Шаг навстречу.

Сильная рука, обхватывающая горло, и большой палец, поглаживающий вену.

Напряжение. Сумасшедшее. До звездочек перед глазами. До позорной тянущей боли внизу живота. До жара, словно рядом развели адский костер.

И стук в дверь.

Резкий, неожиданный. С детским криком: «Дед Мороз, выходи!» три громких раза.

После этого Вероника совсем ничего не помнила. Ее будто выключили, а включили уже в джипе. Одетую, обутую. В черном платье под тонкой шубкой и удобных сапогах Снегурочки.

Ее личный маньяк выглядел до обидного намного лучше. На нем не осталось ничего от Деда Мороза. Дорогой костюм подчеркивал широкие плечи. Белоснежная рубашка оттеняла легкую небритость. А руки вращали руль так спокойно и уверенно, будто не было этим вечером ничего кроме стихов, песен и подарков.

Словно ей все привиделось. «Женская мнительность», – подсказала предательница-память.

Возможно, такой амнезии стоило порадоваться. Бадоев был последним мужчиной на свете, которого Вероника подпустила бы к своему телу.

Но вместо облегчения на душе почему-то засела обида.

Гранитный фейс Бадоева хотелось расцарапать еще сильнее, чем во время последней ссоры. Тяжелый ком распирал легкие и требовал выкричаться на этого болвана до хрипоты. Только теперь даже повода не было.

Чудовище, словно нарочно, не лихачило, не мучило уши дурацкой музыкой по радио и не ругало других водителей или пешеходов.