Стоять, бояться, раздеваться!

Толик на прошлой неделе утром пошёл на работу. И не вернулся. Мне лишь сообщение написал: «Я ухожу. Не ищи».

Вероника почувствовала, как во рту пересыхает, а ноги подкашиваются.

– Может, он к какой-нибудь родне уехал?

В трубке раздался вздох.

– Я тоже так думала. Обзвонила всех. А потом мужики сказали, что видели, как он в джип садится. Здоровенный. На питерских номерах. – Очередной вздох сменился всхлипом. – Бабу себе, наверное, нашёл. Помоложе, побогаче. Вот и укатил от меня. Совсем как ты. И снова в этот ваш проклятый Питер.

Если до этого ноги Вероники подгибались, то теперь совсем перестали держать.

Больше не слушая причитания матери, она по стеночке медленно сползла на пол. Услышав гудки, обняла себя за колени. И больше не сдерживаясь, впервые за все дни после перевода разревелась. Навзрыд. Как не ревела никогда.

Все складывалось одно к одному. Вначале в багажнике джипа уехал Паша. Потом с повинной явился владелец «Фольксвагена». Теперь опять на джипе исчез проклятый отчим..

Кто-то словно генеральную уборку проводил: вычищал из ее жизни всех, кто сделал больно, и устранял опасности. Тихо, незаметно, не привлекая к себе внимания. Будто так и нужно.

Она и мечтать не могла о такой уборке и такой защите. Все всегда сама. Только, будь у нее выбор, не задумываясь променяла бы эти подвиги на хотя бы одну ночь в обнимку.

Изгибом в изгиб.

Спиной к груди.

Чтобы снова слушать сладкое медвежье посапывание и, зевая, ворчать, что не может уснуть.

* * *"

"В конце третьей недели после перевода Вероника осознала, что к мазохизму можно привыкнуть.

Мама тоже больше не пыталась оторвать кусок от сердца. А воспоминания о далекой даче не грызли душу.

Внешне все было отлично. Даже красивая снежная погода как-то умудрялась держаться, хотя все питерцы давно ждали унылой оттепели.

Мазохизм Пожарской был особого благородного сорта.

Как и следовало ожидать, Марат Закиевич ее, конечно же, не отпустил. Вместо того чтобы подписать приказ об увольнении, генеральный ещё больше поднял зарплату и потребовал у начальника кадрового департамента Брошкиной решить все проблемы «своего бесценного секретаря».

Возможно, сказал что-то еще кому-то другому.