Стань Звездой!

Возбуждение снова нарастало, но Зак уже почти отчаялся кончить и бессильно распластался под Ласардом.

А тот, вместо ожидаемого замедления, вдруг начал двигаться резко и быстро, вгоняя член почти вертикально.

ТАК Зак не кончал еще никогда раньше. Болезненно-жгучее наслаждение выкручивало жилы, заставляло выть на одной ноте и сотрясаться всем телом еще долго после того как судороги уже отступили. Даже сперма все лилась и лилась на простыни, и Зак вскрикивал, чувствуя путь каждой капли.

Ласард сгреб его в охапку, застонал в голос, двигаясь все быстрее.

Зак ощущал, как пульсирует член внутри его тела, как выплескивает горячую влагу. Кажется, он чувствовал пульс Эрика и его дыхание как свои собственные.

— Я схожу за полотенцем, — прошептал Эрик, когда Зак перестал вздрагивать и расслабленно уткнулся лицом в подушку.

Зак честно хотел ответить — или хотя бы свести ноги — но в итоге промычал что-то невразумительное и закрыл глаза. Было жарко и хорошо настолько, что кружилась голова, а стоило смежить веки — закружилось и все пространство.

Чувствуя, будто летит куда-то то ли вверх, то ли вниз, Зак отключился.

* * *В первый момент Эрик решил, что Камерон потерял сознание: тот безвольной куклой лежал, уткнувшись лицом в подушку. Но оказалось, Зак просто спал — глубоко и безмятежно. Эрик сменил простыню, мягко перекатив так и не проснувшегося Зака, уложил его набок и укутал одеялом.

Щеки Камерона больше не пылали нездоровым румянцем, из дыхания ушел свист. Эрик сходил на кухню, наполнил привезенный из дома термос отваром трав.

Самому ему не хотелось спать, получившее порцию эндорфинов тело требовало движений. Послонявшись по дому, Эрик взял найденные в гараже грабли, мешок для мусора и вышел в сад.

Пришлось выбросить почти все упавшие плоды — они были или неспелыми, или разбились при ударе о землю, но все равно набралась приличная кучка цитрусовых. Закончив с уборкой, Эрик устроился в кресле и принялся чистить самый большой мандарин.

В голове было пусто.

Да, честно говоря, не хотелось в принципе о чем-то думать, ведь тогда неизбежно придется признаться себе в том, что всю жизнь он жестоко ошибался. В том, что важно в этой жизни, а что нет. В том, что вполне способен, как выяснилось, на нормальные человеческие чувства.

А еще — и позволить оформиться этой мысли было труднее всего — что так много потерял, многие годы подавляя эти самые чувства в зародыше. Глуша их медитациями, опровергая доктринами и учениями.