Стая

Кота выла, вмещая в протяжный звук всю боль, которую источало сердце. Боль была сильнее, чем яд хорко, да и действовала гораздо разрушительнее. Вой же давал некий выход этой невероятной печали. Но та возрождалась с новой силой, пронзая все нутро тысячами кинжалов, выворачивая наизнанку внутренности самой души. Волчица выла, медленно опускаясь. До тех пор, пока морда не коснулась холодной кожи юноши. Слипшаяся от крови рыжая шерсть мазнула по белой коже, оставляя замысловатые разводы. Вой переродился в тихий скулеж.

Волчица копотливо смежила веки."

"Когда тишина вязким туманом распространилась по темнеющей долине, те двое, что некогда пытались подойти к Лаю, поднялись и снова почтительно приблизились к бесчувственной Коте. Убедившись, что волчица лежит без движения, подняли тело юноши и переложили на импровизированные носилки, сделанные из первых попавшихся под руку толстых веток и заранее припасенных, пушистых от старости, веревок. Сверху осторожно, как величайшую драгоценность, уложили волчицу.

Подняв носилки, спешно потрусили в сторону гор. Остальные, подняв на плечи мертвых товарищей, медленно поплелись следом. На остывающей земле остался лишь темный круг земли, как пепелище от гигантского костра, украшенный неровными кляксами крови.

Больно. Стон протяжным, неприятным, вибрирующим звуком вонзился в горло, и кошачьими когтями продрал нёбо. Кота чуть пошевелилась. Странно, но при движении боль не усилилась. Хотя, куда уж дальше. И так казалось, что она вся состоит из сосущего силы неприятного ощущения.

С трудом сглотнув, попыталась приоткрыть глаза. В белесой полоске метались темные пятна, расплывающиеся на клочки утреннего тумана. Моргнула. Постепенно из облака мечущихся навязчивыми мухами бликов стали прорисовываться очертания.

Первое, что бросилось в глаза – каменный столб, который венчала волчья голова, старательно выточенная из дерева. Снизу казалось, что морда у волка донельзя удивленно взирает на происходящее. Кота перевела взгляд чуть ниже и сама озадаченно уставилась на круглый шар слипшейся земли, что лежал перед самым ее носом.

От шара пахло чем-то кисло-сладким… будто бы от трупа, пролежавшего под солнцепеком несколько часов. Вздрогнув от омерзения, волчица попыталась отвернуться. Удалось даже приподняться. Лапы сильно дрожали. Так, словно неделю бегала по лесу, без перерыва на сон и еду. Облизнулась: как хочется пить! В пасти почти такая же засуха, как в ущелье змей, давно не орошаемое дождем.