Солнце полуночи

В некоторых из них я отыскивал Беллу, чтобы отвезти ее домой. И вновь слепящий солнечный свет вторгался в эти картины, сбивая меня с толку. Где мы находимся?

– Куда к тебе приехать? – спросил я. Будущее определяли решения Беллы. Должно быть, она уже знала ответ.

Ее голос прозвучал уверенно:

– В Финикс.

Но я уже увидел в мыслях Элис, что будет дальше. Узнал, чем объяснит Белла свой отъезд Чарли, понял, что услышит следопыт.

– Нет. Он услышит, куда ты едешь, – напомнил я.

– Значит, надо сделать так, чтобы это выглядело уловкой, – она с досадой подчеркнула последнее слово.

– Вот хитрюга, – ухмыльнулся Эмметт.

Убедить меня было сложнее.

– А если поверит?

– Население Финикса – несколько миллионов, – все еще раздраженным тоном отозвалась Белла. Может, ее терпение истощил страх? Мое терпение было уже на исходе.

– Раздобыть телефонный справочник проще простого, – буркнул я.

Она закатила глаза:

– А я поеду не к маме.

– Да?

– Я уже достаточно взрослая, чтобы пожить одна.

Элис решила прервать нашу бесплодную перепалку:

– Эдвард, с ней же будем мы.

– Ну и что вы собираетесь делать в Финиксе?

– Сидеть взаперти.

У Эмметта не было доступа к видениям Элис, но в его голове сложилась картина, близкая к наиболее вероятному будущему, известному мне. Мы с Эмметтом шли по горячему следу, оставленному в лесу следопытом.

– А по-моему, неплохо, – заметил он.

– Эмметт, помолчи.

– Слушай, если мы попробуем разобраться с этим типом, пока она в городе, гораздо больше шансов, что кто-нибудь пострадает – или она, или ты, когда будешь защищать ее. А если мы выследим его потом… – Картина перед его мысленным взором изменилась. Он представил следопыта загнанным в угол, а себя – надвигающимся на него.

Если мы справимся, если сумеем быстро разобраться со следопытом, тогда выбор окажется верным.

Мне было бы легче, будь у меня хоть какое-нибудь свидетельство, что Беллу тревожит ее собственная безопасность. Что она понимает, как рискует. Что на карту поставлена не только ее жизнь.

Может, в этом и вся суть. Она никогда не тревожится за себя… всегда только за меня. Если я буду ссылаться на свои страдания вместо ее бед, свойственных смертным, возможно, она станет осторожнее.

Я едва держался.