Раб лампы

Гамлет Бабкенович, ты там живой?

Бессонов скрипнул зубами и проговорил:

— Значит, забираете? Только смотрите, Евгения Максимовна… как бы вам потом не пришлось пожалеть. Гамлет — человек конченый.

— Звучит философски, — отозвалась я. — Это, собственно, еще у Шекспира прописано. Но мы как-нибудь сами разберемся. Радуйтесь, Савва Николаевич, что мы не такие кровожадные, как вы. А то ведь могла бы я сейчас вас пристрелить, и все списали бы на авральную ситуацию… дескать, защищались. Тем более у нас все стекло располосовано, лобовое.

* * *Маркарян несколько километров молчал. Жуткое, какое-то тягучее молчание царило в салоне, не желая выдавливаться сквозь приоткрытые стекла. Его нарушил Крамер. Он оглядел всех присутствующих — меня, Маркаряна, руки которого все так же были скованы цепью, зеленовато-бледную Аню, которая отвернулась и, зажав простреленное плечо, только время от времени страдальчески морщилась. Крамер произнес:

— Предлагаю все-таки поговорить. А то когда все молчат — менты, говорят, рождаются.

— Маркарян, — произнесла я, — вот что. Ты в самом деле имел зуб на своего отца?

Тот нерешительно глянул на меня, пожевал губами, но я повысила голос и холодным, режущим тоном проговорила:

— Только не мнись! И не темни. Нас из-за тебя чуть не завалили в том самом бункере. Ну!!

— Я только хотел сказать, что если Бессонов все валил на меня, то это неправда. Я догадываюсь, что он вам мог наговорить.

И он снова выразительно посмотрел на Аню, которая зажимала ладонью плечо, а меж пальцев сочилась кровь.

— В больницу нельзя, — заметил Крамер.

— Гамлет Бабкенович тоже не из последних граждан нашего города Тарасова, — скупо заметила я. — Он, я думаю, тоже мог бы помочь разрешить общие проблемы… тем более они, кажется, становятся все более и более нашими общими.

— Это правда.

— В общем, так, — сказала я. — Поедем ко мне. Нет, не на ту квартиру, где я живу с тетушкой. В другую.