Право на тебя

– Объяснение, – дергает уголком губ, словно догадывается, – если ты скажешь мне правду обо всем, что здесь происходит, ну, и если я поверю, что ты не воровка.

Я снова возмущенно вскидываю головой, но он качает своей, и я прикрываю рот.

– Думаю, мы начнем с документов, что ты прячешь, – усмехается и кивает в сторону моего живота.

Я машинально скрещиваю руки сильнее. Молчание затягивается. Смотрю на него в тишине и не могу понять, стоит ли ему доверять. Но выбора как такового нет, и я вытаскиваю бумаги. Он протягивает руки, и я, все еще сомневаясь, протягиваю ему файл дрожащими пальцами.

– Так-так-так, и что тут у нас? – водит глазами по строчкам, по выражению лица ничего не понять.

И тут его мимика меняется. Зрачки расширяются, сам он натягивается, словно струна, стискивает изо всех сил бумагу. И поднимает взгляд на меня.

– Кем приходится тебе эта женщина?

Я не могу произнести ни слова. Безумие в его глазах пугает меня. И я не могу понять, откуда же такая реакция.

– Это моя мать, – говорю, а голос дрожит.

Наблюдаю за ним, отслеживаю реакцию. Он поднимается так резко, что я не успеваю никак отреагировать. Только вздрагиваю. Подходит ко мне и пальцами хватает за подбородок. Крутит вправо-влево.

– Похожа, – изрекает, наконец, и снова садится на свое место.

Я жду, когда он хоть что-то скажет, но он продолжает читать документы. Скрупулезно, внимательно, вглядываясь в каждую завитушку.

– Вы знали мою маму? – не выдерживаю тишины и звука ненавистного шелеста.

Страшно, но другого выбора нет. Терплю.

– Когда-то давно, – опускает листы на колени и смотрит в окно, глаза заволокло пеленой, – в прошлой жизни.

И в глазах такая тоска, что мне становится не по себе.

– Я жду твоего рассказа, – переводит взгляд на меня, – свадьба и эти документы имеют прямую связь, не так ли?

– Да, – поджимаю губы и опускаю глаза, – свадьба – это условие, при котором мою мать не посадят в тюрьму.

В ответ – тишина. Я смотрю на него, а он словно сквозь меня. Затем отмирает.

– А Роман что?

Хмурюсь, уже не удивляюсь его осведомленности.

– Отец умер, – сглатываю, боюсь расплакаться, все скопом наваливается, – так что вот так.

Дышу глубоко, прикусываю губы от волнения.

– Ясно, – встает и подходит к окну, заводит руки за спину, долго вглядывается в ночной двор, – он когда-нибудь рассказывал тебе о семье?

Сил стоять нет, так что я прислоняюсь к столу и опускаю руки.

– Никогда, – говорю тихо, что и не разобрать, но по его каменным плечам понимаю, что слух у него отменный.