Поединок. Выпуск 18

– Что же необыкновенное сообщил тебе Жаба?

– Раб бая и ждёт большую группу иностранных корреспондентов и готовит представление, шоу по-ихнему. Приглашены радио, телевидение. Мое выступление перед журналистами с определенными заявлениями должно прозвучать на весь мир, что поднимет пошатнувшийся престиж духов, поможет им получить от американцев очередную партию оружия и деньги. Если не подоспеет помощь из-за океана, моджахедам нечем будет дальше воевать. Вот какая ситуация. Жаба сказал, ему нечего скрывать: либо я дам согласие, либо…

Слушая старлея, Николай все отчетливей понимал, что Жаба действительно выложился.

За разглашение таких сведений, если не будет результата, начальника тюрьмы к награде не представят. Но вдруг Алексея все-таки взяли на испуг? Казнить советского офицера таким варварским способом – может ведь дойти до тех же корреспондентов. Возможно ли этакое в двадцатом веке?

– Я тоже так подумал, – усмехнулся Алексей. – Даже сказал: «А вдруг просочится информация о расправе надо мной?.

.» На что Жаба преспокойно ответил: «Никто не узнает. Никто и никогда… Чтобы у обер-лейтенанта не осталось иллюзий, я поклянусь на Коране». И взял в руки лежавшую на столе книгу.

Николай похолодел. Он знал, что означает для мусульманина клятва на Коране.

– Погоди, не отчаивайся, – пробормотал. – Что-нибудь придумаем.

Он говорил, лишь бы не молчать. Молчание было бы сейчас особенно невыносимым. Алексей сразу бы понял, что его мудрый старшина, на которого в последнее время привык во всем полагаться, тоже загнан в угол и не знает, как поступить.

– Думай, Колян. Это единственное, на что мы тут имеем право, – отозвался Алексей и снова уткнулся лицом в колени.

Продолжать разговор дальше было бессмысленно. Ротный сейчас в отключке. Надо оставить мужика в покое, пусть пройдет первый приступ отчаяния. Ситуация и в самом деле тупиковая. Куда ни кинь – кругом чернуха… Не может Алешка скурвиться. Не может, и все тут. Что бы ни думали служивые об афганской мясорубке, как бы ни кляли тех, кто распорядился их судьбой и жизнью, но сказать об этом падким на жареное иностранцам характер не позволит.

Тот не человек, кто отречется от своего народа, от солдатской присяги, от Родины наконец…"

"Но, с другой стороны, – дикая смерть, недостойная человека, в полной безвестности… И если не упираться по-ослиному, если произнести, кол им в глотку, несколько слов, согласно кивнуть в кинокамеру, то можно еще пожить, а там, глядишь…

Николай встал.