По остывшим следам

Шиллинг поменялся с одним из сидельцев и вышел за ворота. А там дал стречка.

– И охрана не заметила подмены?

– Охране никто не сказал, что Шиллинга нельзя посылать на работы. Смотритель говорит, что забыл.

– Ах он… Быть дураку теперь вечно не имеющим чина. Побежали туда!

Доленга-Грабовский не решился показаться на глаза столичному полковнику. Он якобы искал беглеца по городу. По крайней мере, так доложил Лыкову помощник смотрителя. Сыщик плюнул и занялся делом. Он приказал собрать всех арестантов в коридоре.

По одному их заводили в надзирательскую, где Алексей Николаевич вел беседу. Он задавал одни и те же вопросы. Кто приходил к Шиллингу? Есть ли у него любовница или приятели на воле? С кем вор особо дружил? К удивлению Лыкова, ему честно пытались помочь. Из сорока трех арестантов ни один не юлил и не отнекивался. Немец Васька – так звали здесь Шиллинга – ни у кого не вызывал симпатии. То ли оттого, что лютеранин, то ли из-за немецкой крови, а скорее из-за скверного характера. И беглеца охотно сдавали с потрохами.

В первую очередь все в один голос назвали Василия сообщником Чайкина. То, что он лазил два года назад в Богородицкий монастырь, как оказалось, было секретом лишь для полиции. Сыщик не удивился: тюрьма всегда все знает, да не рассказывает.

– Черт нерусский, на какую святыню позарился! – кричали самые горластые.

– Что же ты раньше молчал? – сердито спрашивал у них отставной зауряд-прапорщик.

– А чаво? Нас не касается. А если тебя не касается – помалкивай; арестантский закон.

Алексей Николаевич крикунов не слушал и сразу выгонял в другую дверь. Допрос был устроен так, что те, кого уже вызывали, не могли общаться с остальными. И наконец на пятнадцатом или шестнадцатом собеседнике Лыкову повезло. Крючник с волжских пристаней, попавший сюда за пьяную драку, сказал:

– Был разговор про бабу. Васька назвал ее. Хвастал, что ждет она его. Отначусь[20], мол, и сразу туда, картоху со шкварками жрать. До жратвы он охоч.

– Назвал по имени или фамилии?

– Не. Чудно как-то. Дайте вспомнить.

Крючник почесал грязный лоб и радостно воскликнул:

– Во! Ай да голова у меня, чисто правящий сенат!

– Ну, не томи, – приказал сыщик.

– Афтаклава, во как.

– Может, Клава? Клавдия то есть?

– Не. Афтаклава, точно.

Больше никто ничего стоящего не припомнил, и Лыков вернул арестантов в камеры. Вдвоем с Никитой Никитичем они взяли извозчика и поехали в полицейское управление.