По остывшим следам

Лыков чувствовал странную ответственность за простака, хотя тот участвовал в покушении на него. Гости сели за стол, Анна Порфирьевна угостила их компотом и вареньем. Дровотаск, казалось, мог есть без перерыва… Когда варенье закончилось, сыщик обратился к нему:

– Теперь рассказывай. Для чего ты сидел тогда в чайной?

– Так Виктор Платонович попросил.

– О чем?

– Ну, он станет вас убивать, а я должен помочь.

– Почему меня решили убить?

– А это эсеры, ваше высокоблагородие. Кто-то оружие ворует и боевикам продает.

– Где мне найти Васильева?

– Теперь не знаю, – почесал затылок гипнотизер. – Они покушение готовят на… Как его? Фамилия такая смешная.

– Кобеко?

– Вот-вот! – обрадовался парень. – На него, точно.

– Когда?

– А сколько сейчас время?

– Что, сегодня? – Сыщик в волнении вскочил.

Тут со стороны кремля раздался приглушенный расстоянием взрыв, и в окнах зазвенели стекла.

Глава 17

Эсеры и Фон-Самсон"

"– Сиди тут, никуда не уходи, – приказал Алексей Николаевич и побежал к полицмейстеру.

– Это покушение на Кобеко! – крикнул им сыщик. – Ходу!

Все трое сбежали вниз и, толкаясь, сели в казенный выезд.

– Откуда вы знаете, что на Кобеко? – раздраженно спросил Васильев.

Сыщик хотел объяснить, но вовремя прикусил язык. Если сказать правду, то парня укатают за недоносительство. И он ответил:

– Это догадка, на кого же еще?

Пока экипаж несся по Воскресенской, Лыков не находил себе места.

Когда они примчались на площадь, первое, что увидели, – это стоящего возле памятника Александру Второму вице-губернатора. Жив! Дмитрий Дмитриевич прижимал к щеке платок, из-под которого обильно лилась кровь.

– Ну-ка. – Питерец бесцеремонно отвел руку Кобеко, осмотрел рану. – Пустяк, Дмитрий Дмитриевич! Вырван кусок мяса, небольшой.

Кобеко топтался с ошарашенным видом. Казалось, он не понял вопрос. Но выяснилось, что просто не расслышал. Когда сообразил, ответил:

– Стукнуло сильно, я оглох на оба уха. Голова не болит. Вот только кровь течет и течет. Как бы ее унять, господа?

Лыков осмотрелся. Вокруг него в зданиях думы, гостиного двора и городского музея не осталось ни одного целого стекла.