Пленница тирана

И все, что чувствовала столько лет к нему, нахлынуло вдруг с новой силой. Даже как-то — ярче, острее — и оттого еще болезненней.

Как он там?

Сходит ли ума?

Приходит в нашу с Игорем квартиру или ночует у себя?

Спит ли по ночам или ищет меня?

Не знаю…

Ничего не знаю!

Все только ведь у нас с ним наладилось, — даже нет, все только началось! Любовь, столько времени бывшая безответной, начала расцветать, даря новую грань счастья и солнца моей жизни! И вот теперь — этот монстр, этот урод, всего этого меня лишил!

А если я дейтвительно что-то с собой сделаю, — изуродую или покалечу, чтобы он перестал меня хотеть и вышвырнул? Примет ли меня Кир такой? Будет ли по-прежнему любить? Захочет ли быть со мной вмете?

И… Простит ли, что он у меня — не будет первым?

Поймет, конечно, — ясно же, что у меня не было выбора и все произошло не по моей воле.

Какой же он все-таки подонок, — этот мерзавец, разбивший мою жизнь!

И снова проваливаюсь в полусон.

Кажется, — все вижу, даже свет из маленького окошка над самым потолком. Как он тускнеет, как появляются длинные тени на полу… А пошевелитья не могу, — нет сил. И глаз открыть — тоже не могу. И проваливаюсь, — проваливаюсь в болезненные и блаженные видения, — туда, где я счастлива, где рядом со мной лежит тот, кого люблю, гладя меня по волосам, по плечам, шепча слова, полные нежности и страсти, лаская…

.

Нежные руки скользят по шее, ласкают губы, обжигающе прикасаются ниже, к животу, — и я податливо выгибаюсь навстречу.

Сквозь сон ощущаю жар, охватывающий — медленно, с нарастающей силой, дергающий пламенем где-то внизу живота, — никогда еще ощущения не были такими жгучими, такими яркими.

Хриплый голос что-то шепчет, горячее дыхание обжигает кожу, — и меня обволакивает сладкой негой, бросая в мелкую будоражащую дрожь.

Кирилл никогда еще не ласкал меня так, — а, может, просто сейчас моя чувствительность раскрылась ярче?

И хочется, — безумно хочется этих жадных, страстных ласк, этих рук, — везде, на всем теле, на каждом его изгибе и каждой клеточке.

Задыхаюсь, плавясь — от прикосновений, от голоса, от рваного дыхания, — отдаваясь раскрываясь, распахиваяясь навстречу, желая только одного, — чтобы не останавливался, чтобы это не заканчивалось, растворяясь в жарком тепле, что разливается внутри…

Губы втягивают мой сосок, — и меня простреливает насквозь.