Однажды ты пожалеешь

Я рада, что он слишком зол, чтобы оценить это. В его глазах, помимо прочего, вспыхивает упрямство.

Он идет ко мне, упирается руками в столешницу, нависает надо мной. И оценивает. Мое молчание, поднятый на него взгляд, мое гребаное молчание, как будто я набрала в рот воды!

Я не знаю, зачем он вернулся. Зачем?!

Дан не тянет, резко говорит:

— Камыш опять звал меня отдохнуть в “Бору”. Отдаст мне ской коттедж на сколько нужно. Поедем? Переночуем, завтра вернемся.

Теперь ко всем моим чокнутым реакциям добавляется сквозняк в животе.

Я смотрю на Осадчего, скомкав в кулаке край своей футболки.

Камыш — это его друг, у него база отдыха на берегу реки. Коттеджи для глэминга. И мы не были там, потому что самозабвенное единение с природой — это не мое! Осадчий хотел, ему было интересно попробовать, а я упиралась, а сейчас…

Мысль о том, чтобы отправиться туда, где до тебя не дотянутся даже сигналы телефонной сети, кажется мне не тошнотворной, а идеальной! Осадчий отказывается от семейного праздника.

От дня рождения своего брата.

Я думаю не об этом, а о том, какие мощные эти молнии в его глазах.

Они из меня выбивают воздух.

Сегодня мой парень зол по настоящему, а я… мои кости разом размякли!

Я не думаю даже о том, что сейчас утираю нос не только Платону, а всей семье Осадчих…

Я думаю о том, что хочу…

Обведя языком губы, я произношу:

— Да…

Мое “да” дрожащее. Меня, черт возьми, колотит.

Данияр не касается меня.

— Тогда одевайся, — велит он, отстраняясь. — Я пойду, позвоню Камышу.

Я двигаюсь быстро: надеваю то самое платье, которое приготовила для этого дня. Нахожу в шкафу, в ящике, где храню всякие свои вещи, купальник. Он лежит здесь просто на всякий случай. На такой, как сейчас.

Зажав трубку между плечом и ухом, Данияр переворачивает ящик с собственной одеждой. Не церемонясь.

Мы встречаемся глазами.

Осадчий не собирается быть миротворцем, он заведен, каким бывает очень редко. Возможно, я видела его таким всего пару раз в жизни, и не я была тому причиной.

Быть послушной я вообще не умею, так что мое молчание, когда садимся в машину, — не означает, что я поджала хвост. Оно — наше с Даном столкновение, оно звенит, приукрашенное звуками радио в колонках.

Мы несемся по еще полупустым улицам, опустив стекла. Вырываемся за город, где Осадчий прибавляет скорости. И где-то в этой скоростной петле я сдаюсь окончательно.