Моя Мия. На осколках первой любви (СИ)

– Продолжай.

– Потом мне пришло видео из клуба, – закусываю губу.

– Какое?

– С Офицеровым, – смущаюсь. – Из випки. Помнишь?

– С удовольствием бы забыл, – выплёвывает он.

– Почему? – хмурюсь.

– Не бери в голову. Видео… – почёсывает подбородок двумя пальцами. – Там же не было камер. Я проверял.

– Не было, – киваю. – Значит, кто-то снимал. За шторой у стены.

Моё лицо заливается краской.

– Это уже интереснее и было не так давно. Сгоняю завтра в клуб, чтобы просмотреть видеозаписи из тамбура и зала. Может, будет видно, кто заходил в випку перед вами.

– Спасибо.

Минут десять едем в полнейшей тишине. Кажется, Громов и думать забыл про мои проблемы, но я уверена, что он обмозговывает обрушившуюся на него информацию."

"– Я так понимаю, это шантаж? – хмурится Мирон, поглядывая в зеркало заднего вида. – Что тебе надо было сделать?

– Завалить зачёт, – произношу еле слышно.

– И ты пошла на поводу у шантажиста? – взбешено восклицает.

– А что мне было делать? – развожу руками.

– Рассказать отцу, как минимум.

– Только попробуй, – предупреждаю, грозя ему пальцем.

– Почему ты…

– Это не обсуждается, Мир.

– Но по-че-му? Ты можешь мне внятно объяснить?

– Не хочу, чтобы отец видел… Там такой ужас… Кринж.

Мотаю головой. Немыслимо.

– Я помню всё до мелочей, – ворчит он под нос. – Ничего такого ужасного там не было, не нагнетай. Если бы ты там сексом занималась или, ещё невообразимее, делала минет.

Он хохочет, будто сама мысль о том, что я могу делать что-то подобное вызывает только улыбку.

Это злит чрезвычайно.

– Что за «ещё невообразимее»? – оскорбляюсь. – Что смешного в том, что я могла делать кому-то минет?

Смех мгновенно прекращается, а мужские ладони с силой стискивают руль.

– Ты же несерьёзно? – его глаза метают в меня молнии.

– Надеюсь, это ты несерьёзно, – парирую. – И смею тебе напомнить, у меня есть парень, который взрослее тебя на три года.

Последнее звучит немного по-детски, но я стараюсь об этом не думать.

– При чём здесь возраст и секс? – удивляется Громов. – Мне кажется, здесь больше влияют другие величины, – подмигивает мне.

– Ой, всё, – зажимаю уши. – Хватит, пожалуйста.

Он снова смеётся и, кажется, успокаивается.

– Ладно. Так почему ты не рассказала отцу, Карамелина?

– Мне стыдно, – морщусь. – Он считает меня такой идеальной. Так гордится. Когда я думаю, что папа когда-нибудь увидит нечто подобное, у меня руки дрожат.

Киваю на сложенные ладони.

Мирон тяжело вздыхает и тянется к ним, приободряюще сжимает мои пальцы.