Миф об идеальном мужчине

 – Что ты пристала?! Я и так весь день в окно выглядывала вместо того, чтобы работать, а завтра мне еще в налоговую пилить. Представляешь, радость какая?

– Представляю, – сказала Таня. – Уж это всем радостям радость. Скажи мне, Ковалева, как на духу, страх тебя обуревает?

Несмотря на то, что Танька кривлялась и разговаривала в обычной для себя манере, Клавдия расслышала в ее голосе беспокойство.

– Почему ты решила, что я боюсь? Вчера ты меня сама убеждала, что это какая-то глупая ошибка…

– А сумка? – спросила Таня.

 – Я тут подумала на досуге и решила, что сумку они у тебя неспроста утащили.

– Почему ты думаешь, что это они? – не сдавалась Клавдия. – Может, просто мальчишки баловались?

– Ну да, а потом благородный Робин Гуд подбросил ее на площадку вместе со всем содержимым. Нет, Клавка, тут что-то сложнее.

Договорившись созвониться после разговора с Ларионовым, они попрощались на время, и Клавдия принялась за свою капусту."

"Как раз сегодня вечером она ничего не боялась. Она и о соглядатаях-то не думала.

Она думала только о том, как через полчаса позвонит Андрею и будет с ним разговаривать. Может, даже не одну минуту, а целых… две. Или три. И он даже не скажет ей, что очень хочет спать, поэтому, если тебе нужна Таня, позвони завтра, часа в четыре. Так он всегда ей говорил.

Она доела капусту и улеглась на диван, прикрывшись пледом, переделанным из старой пальтушки. Этот так называемый плед был коротковат и ворсист, зато получился изумительной красоты. Клавдия им очень гордилась.

Сеня показывал новости, и они были ужасны. На юге стреляли, на севере замерзали, на западе сидели без горючего, а на востоке еще и без электричества. В Думе препирались, в Кремле меняли фаворитов, в правительстве ждали очередной отставки, и – что самое печальное – это не имело ровным счетом никакого отношения к жизни.

Ни в Думе – господи, какой идиот придумал назвать так эту стаю пробивных, нахальных, зубастых, вечно голодных волков? – ни в правительстве, ни в Кремле никто и не подозревал о том, что где-то там далеко-далеко копошится какое-то месиво, называемое народом.

Все они привычно спекулировали этим словом, но что оно означает, похоже, так никто и не смог определить, да им это было и не нужно. Зачем? Им и так хорошо. Вот грянут какие-нибудь выборы, тогда они все дружно начнут заливаться слезами умиления и любви к этому самому народу, и народ послушно посадит их на свой тощий костистый хребет и повезет дальше.