Мара

С тех пор маленькая Мара усвоила две вещи: во-первых, плакать — совершенно бесполезное занятие, во-вторых, в этой жизни надеяться можно только на себя и только самой решать свои проблемы.

Самое обидное заключалось в том, что стоило Персе хотя бы раз вступиться за дочку — и Мару наверняка перестали бы дразнить. Несмотря на подмоченную репутацию, Перса пользовалась кое-каким авторитетом, поскольку говорила на языке гаджо, превосходно гадала, а главное — умела как никто другой выманивать деньги и тем приносила немалый доход своей семье.

Но мать за нее не заступилась ни разу, и с той поры Мара решила научиться драться как мальчишка! В семь лет Мара уже сумела отлупить своего двоюродного брата, который несколько раз обозвал ее нечистой. И хотя он был вдвое выше ее, ей удалось здорово расквасить ему нос, прежде чем две ее тетки успели их разнять. После этого Яддо, дедушка Мары, лупил внучку ремнем до тех пор, пока у него устала рука. Но не исполосованная спина причиняла Маре ужасные страдания — она была потрясена реакцией матери: та стояла рядом с Яддо и молча наблюдала за тем, как наказывают дочку.

Мара перенесла порку, ни разу не пикнув, — она была слишком горда, чтобы заплакать в присутствии своих двоюродных братьев и сестер, — но безразличие матери вынести она не могла. Она никогда не чувствовала себя очень уж любимым ребенком, но все же не догадывалась, что мать ненавидит ее так сильно…

Не обращая внимания на довольное хихиканье детей, Мара спустилась к ручью, протекавшему неподалеку от табора.

Она сбросила с себя одежду и стояла в холодной воде, пока остановилась кровь. Потом она хорошенько прополоскала свои вещи, и когда они более или менее высохли, вновь надела их и направилась в табор.

Влажная одежда липла к телу, и, дрожа от холода, девочка бегом бежала мимо множества пестрых фургонов и тележек, тускло-коричневых шатров с круглой крышей и других самодельных жилищ к той маленькой палатке, в которой жила вместе с матерью. И только теперь, когда Мара залезла внутрь и спряталась от посторонних глаз, слетело с ее губ первое всхлипыванье.

Девочку трясло от обиды и холода. Как часто повторяли ей родственники, что настоящего цыгана не берет никакой мороз, а она вечно мерзнет потому, что в ней течет кровь гаджо!"

"Она вновь разделась, повесила влажную одежду сушиться на старую корзину, завернулась в ветхое одеяло, которое всегда грело ее по ночам, и улеглась на свою старенькую подстилку.