Мара

Девушка взбиралась все выше, время от времени останавливаясь, раскачиваясь в разные стороны, взмахивая при этом одновременно рукой и ногой и все так же улыбаясь.

Добравшись до самого верха, она подпрыгнула, поймала маленькие деревянные качели и пронеслась над зрителями, выделывая в воздухе всевозможные акробатические трюки, — ее тело было настолько гибким, что, казалось, совсем не имело костей.

Это еще больше походило на сказку.

Мара так боялась что-нибудь пропустить, что приподняла край холста повыше, чтобы получше разглядеть девушку наверху.

Но собственный крик так напугал девочку, что она поспешила спрятаться и не отважилась снова выглянуть.

Мара лежала, свернувшись, на опилках, и от обилия впечатлений у нее кружилась голова. Как хотела бы она быть на месте этой девушки — чтобы все радовались, хлопали в ладоши, чтобы ее любили, чтобы она сверкала на сцене, точно звезда.

Мечты туманили девочке разум. Ей чудилось, что она, Мара, уже большая и выступает в этом шатре. Она красивая, гибкая, одетая во все белое. Она легко парит в воздухе. Зрители следят за ней, затаив дыхание, глазами, полными восхищения и любви, — а она там, наверху, где никто не может достать ее, свободная как птица, и она кружит, кружит…

Поглощенная своими мечтами, девочка не заметила, как представление закончилось, музыканты перестали играть, а зрители ушли из шатра.

Перепуганная Мара боролась, словно дикий зверек, но силы были явно неравны.

— Что там? Крыса? — глухо спросил чей-то голос.

Мара не поняла смысла этих слов, но в них прозвучало всего лишь удивление, и ей стало уже не так страшно. Да, ее поймали, но еще не все потеряно. Она знала несколько способов, как можно провести гаджо. И, не долго думая, выбрала самый простой — громко заплакала.

— Ну же, малышка, не бойся. Я не трону тебя. Я только помогу тебе найти родителей. Они, должно быть, ищут тебя повсюду.

Мара заплакала еще горше, и он быстро добавил:

— Слушай, если ты сейчас же не перестанешь плакать, мне придется отвести тебя к шерифу.

Ненавистное слово «шериф» было единственным, что поняла девочка, но плакать на всякий случай перестала.

— Ну вот, так-то лучше.