Малый уголок

Они спустились с холма и скоро вновь очутились в городке.

Эрик жил водном из домов, мимо которых они проходили утром, когда, пристав к берегу, пошли по главной улице к центру. В течение нескольких столетий там обитали голландские купцы, и фирма, в которой служил Эрик, купила дом вместе со всей обстановкой. Его окружала высокая беленая стена, но краска уже давно облупилась, а во многих местах позеленела от сырости. Был там и садик, дикий и неухоженный: в нем росли розы и фруктовые деревья, цветущий кустарник, бананы и несколько высоких пальм.

Повсюду висели плети ползучих растений, и все заглушали сорняки. В угасающем вечернем свете сад выглядел пустынным и таинственным. Низко над землей летали взад и вперед светлячки.

— Тут очень запущено, — сказал Эрик. — Я уже несколько раз хотел послать несколько кули, чтобы они здесь расчистили, но потом отказался от этой мысли — так мне больше нравится. Мне нравится думать о голландском минхере, который отдыхал здесь вечерами, когда становилось прохладно, посасывая фарфоровую трубку, в то время как его толстая супруга сидела, обмахиваясь веером.

Они вошли в гостиную. Это была длинная комната с зашторенными окнами в обеих узких стенах. Появился бой и, став на кресло, зажег висячую керосиновую лампу. Пол был из мрамора, на стенах висели писанные маслом картины, такие темные, что на них ничего нельзя было разглядеть. Посредине стоял большой круглый стол, а вокруг него — одинаковые, обитые зеленым тисненым бархатом жесткие кресла. Душная и неуютная комната, но в самом ее несоответствии всему окружающему таилась своя прелесть: перед вашим мысленным взором возникала непритязательная жизнь Голландии девятнадцатого века.

Флегматичный купец, вероятно, с гордостью распаковывал мебель, прибывшую не откуда–нибудь, а из самого Амстердама, и когда ее аккуратно расставили в комнате, с удовлетворением думал, что она как нельзя лучше подобает его общественному положению.

Бой принес пиво. Эрик отошел к маленькому столику, чтобы поставить пластинку.

Ему попалась на глаза пачка газет.

— А, вот и газеты. Я посылал за ними."

"Фред встал со стула, взял газеты и снова сел — за круглый стол, над которым висела лампа. не забыв замечания доктора в старом португальском порту, Эрик поставил последнее действие «Тристана»[29]. Воспоминания делали музыку мучительно–жгучей. В странной, неуловимой мелодии, которую наигрывал на свирели пастух, вглядываясь в поисках паруса в море, звучала тоска загубленных надежд.