Малый уголок

Все готовы?

Воспоминания капитана Николса об отпевании оказались довольно отрывочными. Начал он с молитвы, которая была многим обязана его воображению, но прочитал ее с праведным пылом. Язык его пестрел цветами красноречия. Закончил он громовым «аминь». — Теперь мы споем гимн. — Он посмотрел на матросов. — Вы все ходили в школу к миссионерам, так что пойте, не жалейте глоток. Пусть вас услышат в самой Макасаре. «В бой, Христово воинство, в наш бескровный бой!»"

"Капитан затянул гимн хрипло и глухо, но с жаром, и не успел он произнести первые слова, как к нему присоединились обе команды.

Они пели громко, низкими, звучными голосами, мелодия далеко разносилась над мирными водами. Все они учили этот гимн на своих островах и знали его слово в слово, но из–за их непривычного произношения со странными ударениями и интонациями он приобрел чудное, загадочное звучание, словно это был не христианский гимн, а ритмические варварские выкрики сборища дикарей. В нем слышались фантастические звуки, дробь барабанов и звон диковинных инструментов, он наводил на мысль о таинственных ночных церемониях на морском берегу, о кровавых человеческих жертвах. A-Кай, чистый, в аккуратном белом костюме, стоял немного в стороне от чернокожих матросов в небрежно–грациозной позе, и в его красивых, подернутых влагой глазах было чуть презрительное удивление. Они кончили первый куплет и, не дожидаясь подсказки Николса, запели второй. Но когда они начали третий, Николс резко хлопнул в ладоши.

— Хватит, хватит! — закричал он. — Это вам не концерт, черт подери. Мы не собираемся здесь сидеть до ночи.

Они разом остановились, и он сурово посмотрел кругом. Взор доктора упал на небольшой сверток в мешке из–под копры, который лежал в центре их кружка. Сам не зная почему, доктор подумал о том, что этот ловец жемчуга когда–то был маленьким японским мальчиком с круглым лицом и черными, как терн, глазами, который играл на улицах японского города, и мать, в нарядном кимоно, со сложной прической, утыканной длинными шпильками, и в деревянных туфлях, водила его смотреть на цветение вишни, а по праздникам — в храм, где ему давали рисовый колобок, а возможно, когда–нибудь, весь в белом, с ясеневым жезлом в руке, он вместе со всей семьей ходил паломником на священную гору Фудзияму и любовался восходом солнца с её вершины.