Малый уголок

Я просто пожимал плечами, когда Фрис принимался толковать мне о Брахме. О, мы часами просиживали у них на веранде, Фрис, его жена Кэтрин и я. Фрис говорил. Кэтрин никогда не была разговорчивой, она молча слушала, глядя на него восхищенными глазами, а мы с ним спорили. В его словах было много туманного, и часто я просто не мог его понять, но, знаете, они звучали так убедительно, в том, во что он верил, были свои величие и красота, это гармонировало с тропиками, лунными ночами, с далекими звездами и рокотом моря.

Мне часто приходило в голову, что, возможно, в этом что–то есть. Это гармонирует с Вагнером, Шекспиром и лирикой Камоэнса. Иногда я терял терпение и решал: этот человек — пустой болтун. Меня удивляло, что он пьет сверх меры и любит вкусно поесть, а когда надо что–нибудь сделать, у него всегда есть отговорка. Но Кэтрин верила в него. А она была умная женщина. Она прожила с ним двадцать лет; если бы он был пустышкой, неужели она не раскусила бы его. Удивительно, как это он может быть таким грубым, даже вульгарным, и вместе с тем способным на возвышенные мысли. Я слышал от него вещи, которые никогда не забуду. Иногда он воспаряет в такие мистические высоты — вы понимаете, что я хочу сказать? — куда тебе никогда не подняться, ты лишь следишь за ним снизу, и все же тебя преисполняет восторг. И знаете, он способен на удивительные поступки. В тот день, когда старый Свон разорвал его рукопись, две песни «Лузиад», на которые Фрис потратил целый год, Кэтрин расплакалась, а Фрис только вздохнул и пошел гулять. Когда он вернулся, он принес старику, очень довольному своей проделкой, но все же немного напуганному, бутылку рома. Спору нет, купил он се на деньги Свона, но не в этом дело. «Не важно, старина, — сказал он, — вы разорвали несколько десятков листов бумаги, они не более чем иллюзия, и было бы глупо о них горевать, реальность осталась, ибо реальность нерушима». И на следующий день засел за работу, чтобы снова перевести эти две песни.

— Он сказал, что даст мне почитать некоторые куски, — заметил доктор. — Но видимо, забыл.

— Вспомнит, — ответил Эрик с улыбкой, в которой добродушие сочеталось с серьезностью.

Датчанин нравился доктору Сондерсу; в нем была неподдельная искренность. Идеалист, конечно, но его идеализм смягчается юмором. У доктора создалось впечатление, что, при всей его физической мощи, духом он еще сильнее, чем телом. Возможно, он не очень умен, но удивительно надежен.