Отец моей подруги

— Лизе душно было, — испуганно залепетала Крис, — она сказала, что хочет пройтись, воздухом подышать.

— А ты тоже хороша подруга, — все-таки наехал на дочку. — Зачем ее одну отпустила?

— А как я, по-твоему, должна была ее не пускать? — окрысилась та. — Она что, маленькая девочка? Ей душно стало, а от кондиционера она простужается. Захотела и пошла, я на двери вставать не собираюсь.

Внутри пополз предательский холодок, но я не дал возможности страху прорваться наружу.

С ней будет все в порядке.

С ней все будет хорошо.

— В какую хоть сторону пошла, не видела?

— Нет, — покачала головой Крис, и когда я уже подхожу к двери, в спину прилетело. — А что это ты так запереживал? Или мама сказала, правду, ты на нее запал?

Развернулся резко и наткнулся на сверлящий взгляд собственных глаз.

— Пока она живет в моем доме, я несу за нее ответственность. Так же, как и за тебя.

— Я твоя дочь! — выкрикнула обиженно. — А Лиза совершеннолетняя. Тебе не перед кем отчитываться!

Вернулся обратно, Крис съежилась, закрываясь.

В голове прострелило, блядь. Что я творю? Она же меня боится!

И ревнует. Моя дочь меня ревнует.

Подошел, навис над диваном, упираясь одной рукой в спинку, второй — в подлокотник.

— Детка, что с тобой? Ты хочешь, чтобы твоя подруга промокла до нитки и заработала воспаление легких?

Крис всхлипнула, вскочила и бросилась на шею.

— Нет, папочка, прости меня. Сама не знаю, что на меня нашло. Найди Лизу, пожалуйста!

— Найду, — аккуратно снял с себя дочь и посадил обратно на диван.

Набросил дождевик и шагнул под дождевые струи.

Иду — нихера не видно. Скорее, угадываю дорогу к морю.

По дороге ни деревьев, ни кустов никаких, под которыми спрятаться можно. Если девчонка не вернулась на виллу, значит, она может быть только там. На берегу.

В прибрежных скалах есть грот. Лиза умная девочка, и я почти уверен, что она укрылась там. Но когда застаю ее, съежившуюся и дрожащую, забрало падает.

Я бы ее точно отшлепал, но ее глаза вспыхивают такой радостью, что я нахуй про все забываю.

А она кидается ко мне, обвивает шею, жмется всем телом.

Всем, блядь, своим охуенным телом — хрупким и тоненьким.

Упругие полушария прижимаются к моей груди, чувствую, как затвердели и напряглись тугие вершинки. И я клянусь, блядь, чем угодно, что это не от холода.

Моя готовность по десятибалльной шкале равна двадцати.