Корсар

Меня же знали все воздвиженские и тоже, наверное, не с лучшей стороны. По их понятиям я в фаворе у царя и в больших чинах. По-старому я типа полкового воеводы, на должность которого назначались не ниже окольничего — второй чин после боярина. Мало того, то ли поручик Поленов подслушивал мой разговор с царем, то ли кто другой проболтался, но все уверены, что я в дальнем родстве с царем, а что дальность исчисляется многими веками — это никого не волновало.

Я заказал молебен и толстую свечу на амвон по погибшим в пожаре в этот день несколько лет назад Марии, Матвею и Елизавете, как на русский манер назвал членов своей французской семьи.

Я для них умер — и они для меня тоже. Пусть напоследок послужат моей новой легенде, по которой я вдовец. Несмотря на то, что в церкви было не протолкнуться, для меня сразу образовался проход к амвону, чтобы стоял впереди, как положено самому знатному из присутствующих. Именно это мне было ни к чему, собирался постоять в уголке, поизображать, не слишком комедианствуя, православного, но пришлось занять место по чину. Сзади меня разместились офицеры полка. Поп — согбенный старик с мелко трясущейся головой и слезящимися глазами — сразу приосанился и пригладил длинную седую бороду. Сравнивать мне было особо не с чем, но предполагаю, что сегодняшняя служба была вдвое продолжительней. Исполнялась вроде бы литургия Иоанна Зластоуста. Говорил поп лично мне, а я, чтобы не расстраивать старого человека, крестился, когда он голосом выделял фразу. Судя по умиленному лицу старика, делал все правильно. Причащаться мне не положено было, потому что не исповедался, поэтому вышел раньше остальных, отсыпав на бронзовый поднос для подаяний по одному десять ефимков с приметами. Специально взял тяжелые серебряные монеты, звон которых был слышен по всей церкви. Главная задача выполнена: к вечеру весь полк и все село Воздвиженское будут знать, что полковник — наш человек, православный, а что в церковь редко ходит, так занятой очень, столько народу от него зависит, за всеми глаз да глаз нужен, но нашел время, помянул сгоревшую семью в день ее гибели, и на храм не пожалел, дал в несколько раз больше, чем все остальные вместе.

Выходя, увидел среди прихожан очень красивую девушку лет девятнадцати с толстой и длинной, ниже задницы, русой косой, свисавшей из-под алого платка и завязанной алой лентой. Не знаю, что меня больше поразило — ее красота из разряда «есть девушки в русских селеньях!» или девичество в таком возрасте при таких внешних данных.