Колодец и бабочка

А с мужем она пятнадцать лет прожила, детей вон растят… Вместе, между прочим! А не то, что некоторые.

Некстати вспомнилось, как мать после ухода Стаса упрекнула ее: «Эх ты, кулема! Не удержала мужа!» И, как всегда, слезы хлынули непроизвольно, будто краник открутили где-то в голове, причем за левым глазом почему-то больше, чем за правым. «Не удержала…»

Ну всё, всё, сказала себе Наташа. Ну что ты. Столько лет прошло, а все ревешь как маленькая. По мужу не плачешь: отпустило. И по ребенку тоже: прошло, отболело. А как мамины слова всплывают в памяти, так сразу ты не человек, а размазня.

Она бормотала ерунду, забалтывала саму себя. Если мама не утешает своего взрослого горюющего ребенка, нужно на время стать мамой самой себе, – это Наташа Горбенко осознала в двадцать семь лет. Выделить из себя, как амеба делением, заботливого доброго взрослого.

А потом ты просто разучишься плакать.

Наташа видела женщин, не способных исторгнуть из себя ни единой слезинки. Бесстрастных, как идолы. Выносливых, жилистых, закаленных. Буднично несчастливых.

Ей не хотелось становиться такой.

Глава пятая

1На обратном пути Бабкин затащил Макара к себе. Протолкнул он эту идею под соусом «обсудим дело, заодно накормлю тебя ужином, так и быть».

Маша ходила по квартире с Алисой на руках, декламируя вслух «Мцыри». Время от времени девочка затихала, словно пыталась уловить смысл поэмы, но убедившись, что ничего хорошего с героями по-прежнему не происходит, снова принималась голосить.

Увидев Илюшина, Маша просияла. Всучила ему младенца, пообещала, что ужин будет через десять минут, и увлекла Сергея на кухню. На кухне Бабкин велел жене сидеть ровненько, а сам встал к плите.

Через три минуты после того, как Макар взял ребенка, в квартире наступила тишина.

Никто из них так и не смог найти объяснения этому феномену. Бабкин прошерстил Интернет, из любопытства советовался с педиатрами… Безрезультатно. Почему плачущий ребенок затихает, едва оказавшись на руках у Макара, так и осталось загадкой.

Сергей предпочитал называть это чудом. Сам Илюшин, когда эта особенность стала очевидна, выглядел озадаченным, но не более того.