Хочу тебя вернуть

Кнутом? — нехорошее такое подозрение зарождается где-то в душе.

— А что тебя так всполошило? — тут же понял, что я не просто так спрашиваю Сабир.

— У Тайгира на спине сегодня во время осмотра увидела шрамы…

— А, это точно от кнута. И он, и Амиран, все исполосованные. У них отец из сыновей бойцов готовил прямо с колыбели. И кнут у него без дела вообще не лежал. Помню, с отцом как-то приехали к ним, а тот как раз кого-то из детей порол. По-моему, как раз Тайгиру и досталось. — Спокойно так отмахивается Агиров. Мы переглядываемся с Кирой в ужасе.

— Сабир мне обещал, что у нас дома такого не будет. — Говорит Кира.

— Тайгир рассказывал, что когда его отец погиб он совсем маленький был… — В ужасе вспоминаю я цифру. — То ли четыре, то ли пять лет. А там вся поясница, нижняя часть рёбер… Да этого папашу… Руки переломать и пристрелить! И как зовут забыть!

Мои возмущения прервали мелкие, начавшие вошкаться в своих люльках. Процесс кормления я решила оставить интимным действием этой семьи.

К тому же Агиров подселил в мои мысли очень сильные сомнения в собственной правоте.

Проблема в другом, и я прекрасно отдавала себе отчёт в том, что у меня нет и капли той веры в этого мужчину, какая была, например, у Киры к Сабиру. Потому что для того, чтобы после пережитого остаться с этим мужчиной, или как говорит Агиров, принять, нужно просто бесконечно доверять этому мужчине.

Сам же Тайгир словно задался целью приучить меня к своему присутствию и вниманию. И заодно напоминая о совместном прошлом.

У меня начались плановые операции и дежурства. И вот выхожу я из душевой после операции, а на столе стоит кружка с горячим какао, именно какао, настоящим, варёным. И тарелка с кусочками подсушенного чёрного хлеба.

Во всей этой больнице сейчас было только два человека, которые знали мои привычки, и только один из них мог помнить, что я отрезала кусок хлеба от буханки, и этот кусок делила на восемь треугольников.

Сегодня я дежурила, и сидела, проверяла истории своих пациентов, заполняла операционные листы. А он просто пришёл и сел напротив, сложил руки на столе и упёр в них подбородок.

— Тебе нужен покой.