Камея из Ватикана

Тонечка принялась было оправдываться, что Настя всегда больше любила покойного отца, чем ее, а сейчас дочери уж точно ни до кого нет дела, она поступила в театральный и живет исключительно учебой и мечтами о сцене, и тут вдруг вспомнила о том, что ей на самом деле было интересно.

И это не имело никакого отношения к детям!..

– Мам, – перебила Тонечка себя, – вот скажи мне. Тебе шили туфли в ГУМе?

– Что?!

– А бабушке? – быстро продолжала Тонечка. – Была же какая-то тридцатая секция или что-то в этом роде!.

– Господи, что за вопрос?.. – Марина Тимофеевна подумала немного. – Кажется, у меня были туфли из ГУМа, да. А у твоей бабушки нарядов всегда было полно. Мама любила, когда папа ей покупал обновки. Сама себя она этим не утруждала. – И Марина Тимофеевна засмеялась воспоминанию. – Папа привозил маме туфли из-за границы, но здесь тоже шили, это правда! А зачем тебе?

Тонечка соврала, что для сценария.

– По-моему, именно в ГУМе, – продолжала Марина Тимофеевна, – был какой-то сапожник, армянин, пожалуй.

– Мам, а кто мог себе позволить заказывать туфли в ГУМе?

– Господи, ну, члены ЦК! Космонавты и их жены. Знаменитые писатели. Академики, как твой дед. Работники МИДа, наверное.

– То есть просто так никто не мог прийти и заказать?

– Тоня, – сказала Марина Тимофеевна с упреком. – Ты же взрослый человек, читающий! Ну, конечно, не мог!.

Закончив разговор с матерью, Тонечка уселась за письменный стол, взяла ручку и длинную тетрадку на пружинах и начала быстро писать.

…Камея. Шторы.

Блюдце на столе – три вопросительных знака.

Серебряная пудреница.

Племянница-артистка и денежные переводы.

Семейные сокровища.

Внучатый племянник-сторож, не в себе – три вопросительных знака.

Жизнь в Голландии и в Италии – восемь вопросительных знаков.

Сапожник дядя Арсен и туфли из ГУМа.

Тонечка перестала писать и постучала себя ручкой по зубам.

Если туфли заказать было сложно, а мама говорит, что практически невозможно, значит, племянник не врет, и старая княгиня вовсе не была обыкновенной нищей старушкой, которая прожила тридцать лет в Дождеве и до этого еще сорок в Москве.

Майор Мурзин сказал, что «они с Москвы», хотя что он может знать!..