Империй. Люструм. Диктатор

Братья промокли и смахивали на пару нищих стариков, причем Квинт, пожалуй, выглядел хуже Марка Туллия. Грустно поздоровавшись со мной, он кинул единственный взгляд на нанятую мной лодку, вытащенную на берег, и объявил, что не ступит в нее ни ногой. Затем он повернулся к Марку:

— Мой дорогой брат, это безнадежно. Я не знаю, почему разрешил тебе притащить меня сюда, — разве лишь потому, что всю жизнь делал, как ты мне велел. Посмотри на нас! Старики со слабеющим здоровьем. Погода скверная. У нас нет денег. Было бы лучше, если бы мы последовали примеру Аттика.

Я тут же спросил, где Аттик.

— Отправился в одно тайное место в Риме, — сказал Цицерон и заплакал, не делая никаких попыток скрыть свои слезы. Но потом так же быстро взял себя в руки и продолжал говорить, будто ничего не произошло. — Нет, прости, Квинт, я не могу жить на чьем-то чердаке, вздрагивая всякий раз, когда раздается стук в дверь. Замысел Тирона не хуже любого другого. Давай поглядим, как далеко мы сможем забраться.

— Тогда, боюсь, мы должны расстаться, — сказал младший брат, — и я буду молиться о том, чтобы встретиться с тобой вновь — если не в этой жизни, то в следующей.

Они крепко обнялись. Потом Квинт отодвинулся и прижал меня к себе. Никто из наблюдавших за этим не смог сдержать слез. Меня охватила великая печаль. Квинт снова забрался в свои носилки, и его понесли обратно по тропе, за деревья.

Было уже слишком поздно, чтобы отправляться в путь, поэтому мы поплыли в лодке на остров. Обсушившись у очага, Цицерон объяснил, что он два дня медлил в Тускуле, будучи не в силах поверить в предательство Октавиана, уверенный, что произошла какая-то ошибка.

— Мне рассказал Аттик, который слышал это от консула Педия, что от каждого из этих троих преступников в знак доброй воли требовалось обречь на смерть кого-нибудь из самых дорогих ему людей. Антоний сдал своего дядю, Луция Цезаря, хоть тот и выступал перед сенаторами в его защиту, Лепид — своего брата, Эмилия Павла, а Октавиан — меня.