Империй. Люструм. Диктатор

Тогда я сказал себе: неужели я и вправду собираюсь убежать от всех этих событий, когда все еще остается возможность что-то сделать? Неужели я войду в историю как трус? И знаешь, Тирон, показалось, будто густой туман, окутывавший меня месяцами, внезапно исчез, и я совершенно ясно разглядел свой долг. Я развернулся и поплыл обратно. Оказалось, что Брут в Велии и готов поднять парус. Он чуть ли не встал на колени, чтобы меня поблагодарить. Ему отдали Крит, а Кассий получил Кирену.

Я не удержался от замечания, что эти провинции едва ли можно назвать достаточным возмещением за Македонию и Сирию, выпавшие им по жребию.

— Конечно же нет, — ответил Цицерон, — поэтому они решили не обращать внимания на Антония и его незаконные указы и отправиться прямиком в те провинции, которые с самого начала предназначались им. В конце концов, у Брута есть приверженцы в Македонии, а Кассия восславляли в Сирии. Они поднимут легионы и станут сражаться за республику против узурпатора. Нас окрылил совершенно новый дух — величественное, белоснежное пламя.

— Ты отправляешься в Рим?

— Да, на заседание сената, которое состоится через девять дней.

— Тогда, сдается, из всех троих тебе досталось самое опасное задание.

Цицерон отмахнулся:

— И что со мной случится в худшем случае? Я умру. Очень хорошо: мне за шестьдесят, мое время прошло. По крайней мере, это будет хорошая смерть, а именно она, как ты знаешь, должна увенчать хорошую жизнь. — Он вдруг подался вперед и спросил: — Как по-твоему, я выгляжу счастливым?

— Да, — признал я.

"— Это потому, что, застряв в Регии, я понял: мне удалось побороть страх смерти! Философия — наша с тобой совместная работа — сделала это для меня. О, я знаю, что вы с Аттиком мне не поверите! Вы станете думать, что в душе я все так же робок. Но я говорю правду.

— Видимо, ты ожидаешь, что я поеду с тобой?

— Нет, вовсе нет — напротив! У тебя есть имение и твои литературные занятия. Я не хочу, чтобы ты и дальше рисковал собой.

Он прижал меня к себе так крепко и так надолго, что я почувствовал сильное и ровное биение его сердца, а потом отодвинулся и, помахав на прощание рукой, пошел к своей повозке и своим телохранителям.