Империй. Люструм. Диктатор

Ее принесли на носилках и поддерживали, когда она входила в дом. Я помню тот холодный зимний день очень ясно, ярко и четко. Будущая мать двигалась с трудом, и Цицерон хлопотал вокруг нее, веля привратнику закрыть дверь, распоряжаясь подкинуть в очаг дров из боязни, что она может простудиться. Туллия сказала, что хочет пойти в свою комнату и лечь. Цицерон послал за врачом, чтобы тот осмотрел ее. Вскоре лекарь вышел к нам и доложил, что она рожает. Теренцию известили об этом, она явилась вместе с повитухой и ее помощницами, и все исчезли в комнате Туллии.

Вопли боли, звеневшие в доме, не были похожи на обычный голос дочери Цицерона и вообще не походили на человеческий голос. Это были гортанные, первобытные крики — все неповторимое, присущее только этой женщине, поглотила боль. Я гадал, как они вписываются в философию Цицерона? Может ли счастье хоть отдаленно быть связано с такой мукой? Возможно, да. Цицерон, не в силах выносить вопли и вой, вышел в сад и стал ходить по кругу, час за часом, не замечая холода.

— Мальчик! — сказала она. — Здоровый мальчик — и с ней все хорошо.

«С ней все хорошо». Только это было важно для Цицерона.

Новорожденный мальчик был крепким и получил имя Публий Лентул, по родовому имени, принятому его усыновленным отцом[132].

Путешествие далось Туллии нелегко. Она задыхалась и раскраснелась от лихорадки, хотя глаза ее были большими и спокойными. Туллия сказала, что она довольна: не больна, а просто устала.