Империй. Люструм. Диктатор

Цицерон колебался, не зная, как поступить, но в конце концов желание узнать из первых рук, что случилось с Катоном, перевесило нежелание принимать у себя этого подонка, — между прочим, он вел себя так не только в семейной жизни, но и в государственных делах, ратуя, наподобие Катилины или Клодия, за списание всех долгов. Цицерон попросил меня немедленно отправиться в Рим с приглашением для Долабеллы. Перед самым отъездом Туллия отвела меня в сторону и спросила, не может ли она взять письмо своего мужа. Само собой, я отдал его, и только впоследствии обнаружил, что у нее не было ни единого письма Долабеллы, предназначенного лично ей, — поэтому она хотела сохранить послание на память.

К полудню я был уже в Риме — спустя полных пять лет после того, как в последний раз вступал в этот город. Будучи изгнанником, я в пылких мечтах рисовал себе широкие улицы, прекрасные храмы и портики, отделанные мрамором и золотом, полные хорошо одетых, образованных граждан. Вместо этого я нашел грязь, дым и изрытые колеями улицы — гораздо более узкие, чем они мне запомнились, обветшавшие здания и безруких, безногих, обезображенных ветеранов, просивших милостыню на форуме.

От здания сената все еще оставался лишь почерневший остов. Места перед храмами, где раньше проходили судебные разбирательства, были заброшены. Меня изумило повсеместное запустение. Когда позже, в том же году, провели перепись населения, оказалось, что в городе осталось меньше половины жителей по сравнению с тем, что было до гражданской войны.

Я думал, что найду Долабеллу на заседании сената, но, похоже, никто не знал, где проходят такие заседания и бывают ли они вообще в эти дни. В конце концов я отправился в дом на Палатинском холме, который указала мне Туллия, — там, по ее словам, она жила с мужем. Я нашел Долабеллу в обществе изысканно и дорого одетой женщины (впоследствии я узнал, что это была Метелла, дочь Клодия). Она вела себя как хозяйка дома, велела принести мне освежающий напиток и кресло, и я с первого взгляда понял, что семейная жизнь Туллии обречена.

Что касается Долабеллы, то он поразил меня тремя чертами: неистовой красотой лица, очевидной телесной силой и невысоким ростом. Цицерон как-то раз пошутил: «Кто прицепил моего зятя к этому мечу?» Этот карманный Адонис, к которому я давно питал величайшую неприязнь из-за его обращения с Туллией (хотя до этого не встречался с ним), прочитал приглашение Цицерона и объявил, что немедленно едет вместе со мной.