Империй. Люструм. Диктатор

Если он восстанет, то, конечно, произнесет вот что…

Теперь Цицерон обращался к Клодии загробным голосом, закрыв глаза и протянув вперед руки. Засмеялся даже Клодий.

— Женщина, что у тебя за дело с Целием, с юнцом, с чужаком? Почему Целий был с тобой так близок? Разве он был родичем, свояком, близким другом твоего мужа? Ничего подобного. Что же это в таком случае, как не безрассудство и разврат? О горе! Для того ли провел я воду, чтобы ты пользовалась ею в своем разврате? Для того ли проложил я Аппиеву дорогу, чтобы ты разъезжала по ней в сопровождении посторонних мужчин?

С этими словами призрак старого Аппия Клавдия исчез, и Цицерон продолжил говорить с отвернувшейся Клодией обычным голосом:

— Но если ты предпочитаешь, чтобы я говорил с тобой более вежливо, я выберу кого-нибудь из твоих родных, и лучше всего — твоего младшего брата; уж очень он любит тебя; по какой-то странной робости и, может быть, из-за пустых ночных страхов он всегда ложился спать с тобою вместе, как малыш со старшей сестрой.

Тут Цицерон ссутулился, совсем как Клодий, и стал умело подражать его протяжному плебейскому выговору:"

"— Что ты шумишь, сестра, что безумствуешь? Ты приметила юного соседа; его статность, его лицо и глаза тебя поразили; ты захотела видеть его почаще. Ты знаешь, что достаточно стара, чтобы быть его матерью. Но ты богата, поэтому покупаешь ему разные вещицы, чтобы заручиться его привязанностью.

Клодий больше не смеялся. Он смотрел на Цицерона так, словно хотел перебраться через скамьи и задушить его. Зато публика хохотала без удержу.

Я огляделся по сторонам и увидел мужчин и женщин, у которых по щекам текли слезы.

— Я уже забываю обиды, нанесенные мне тобой, Клодия, отбрасываю воспоминания о своей скорби; твоим жестоким обращением с моими родными в мое отсутствие.