Империй. Люструм. Диктатор

Цицерон спокойно разговаривал с ним о поэзии и философии, пока нам не сказали, что нападавших прогнали и улица свободна. Цицерон поблагодарил хозяина, и мы продолжили путь домой.

Мой хозяин находился в том приподнятом настроении, которое иногда приходит после того, как смерть пронесется совсем рядом. С его внешностью дело обстояло хуже: хромающий, с окровавленным лбом, в разорванной, грязной одежде… Увидев его, Теренция потрясенно вскрикнула. Сколько бы он ни возражал, говоря, что все это пустяки, что Клодий обращен в бегство и что раз враг унизился до такого, значит он в отчаянии, — испуганная женщина не слушала.

— Ты забываешь, Теренция, — мягко сказал Цицерон, — что однажды я уже пытался уехать, и посмотри, куда это нас привело. Единственная надежда для нас — оставаться здесь и восстановить наше положение.

— И как ты это сделаешь, если даже средь бела дня не можешь ходить без опаски по оживленной улице?! — накинулась на него жена.

— Я найду способ.

— А какую жизнь тем временем будем вести все мы?

— Обычную жизнь! — внезапно закричал на супругу Цицерон. — Мы победим их, ведя обычную жизнь! И для начала будем спать вместе, как муж и жена!

Я смущенно отвел взгляд.

— Хочешь знать, почему я не пускаю тебя в свою комнату? — спросила Теренция. — Тогда смотри!

И тут, к удивлению Цицерона и, само собой, к моему крайнему изумлению, самая добродетельная из римских матрон начала распускать пояс.

Цицерон ошеломленно уставился на шрамы:

— Кто сделал это с тобой?!

Теренция снова натянула платье, и служанка опустилась на колени, чтобы завязать пояс.

— Кто это сделал? — тихо повторил Цицерон. — Клодий?

Жена повернулась к нему лицом.

— Шесть месяцев назад я отправилась повидаться с его сестрой, как женщина с женщиной, чтобы молить за тебя. Но Клодия — не женщина, а фурия! Она сказала, что я сама не лучше предателя, что мое присутствие оскверняет ее дом. Затем позвала своего управляющего и велела ему прогнать меня бичом. С ней были ее подлые дружки, и они смеялись над моим позором.

— Твоим позором?! — вскричал Цицерон.