Империй. Люструм. Диктатор

— Нет, ты только представь себе, — сказал он мне наконец, — послать средиземноморского торговца коврами, чтобы он предложил мне пятую часть страны по сходной цене… Наш Цезарь считает себя очень порядочным человеком, а в действительности он просто мелкий проходимец.

— Надо ждать беды, — предупредил я.

— Ну так пусть она приходит. Я не боюсь.

Но было видно, что хозяин боится. И здесь опять проявилась та его черта, которой я всегда восхищался, — находить верное решение в самой тревожной обстановке. Цицерон, по всей видимости, понимал, что с этого дня его положение в Риме станет невыносимым.

— Пока вещал этот испанский проходимец, я вспоминал то, что Каллиопа говорит мне в моем стихотворном жизнеописании. Ты помнишь эти строки? — Он прикрыл глаза и процитировал по памяти:

Но своему ты пути, что в юности ранней ты выбралИ что доныне держал столь доблестно, смело, как консул,Верен останься; умножь хвалу ты и славу у честных людей…[75]"

"У меня тоже есть недостатки, Тирон, и ты их знаешь лучше всех, не стоит сейчас на них останавливаться, — но я не такой, как Помпей, Цезарь или Красс.

Он сложил руки и стал рассматривать свои ноги.

— Слишком многое стоит на кону, — сказал я.

— Да, многое. Может, тебе стоит догнать Бальба и сказать, что я передумал?

— Так мне бежать? — спросил я с готовностью: так хотелось пожить спокойно…

Но, казалось, Цицерон меня не слышит. Он продолжил размышлять об истории и мужестве, а я вернулся к его письмам.

Я надеялся, что Трехглавое Чудовище — как прозвали триумвират Цезаря, Помпея и Красса — повторит свое предложение, но больше к Цицерону от них никто не приходил. На следующей неделе Цезарь стал консулом и сразу предложил свой закон сенату.