Империй. Люструм. Диктатор

Цезарь был послан править Дальней Испанией, более-менее мирной провинцией, но каким-то образом умудрился завоевать соседнюю страну! Красс, его казначей, немедленно вскочил и предложил отметить достижение Цезаря трехдневными благодарственными молебствиями. На этот раз даже Катон был слишком потрясен, чтобы возражать, и предложение приняли единогласно. После этого сенаторы вышли на яркое солнце. Большинство с восторгом обсуждало этот блестящий подвиг. Но не Цицерон: среди радостного шума он шел медленно, как на похоронах, с глазами, опущенными в землю.

— После всех его выходок и банкротств я думал, что с ним покончено, — прошептал он мне, когда подошел к двери, — по крайней мере, на несколько ближайших лет.

Сенатор знаком велел мне идти за ним, и мы расположились в тенистом уголке сенакулума, где к нам вскоре присоединились Гортензий, Лукулл и Катон, — все трое тоже выглядели печальными.

— Чего же еще ждать от Цезаря? — мрачно спросил Гортензий. — Теперь он будет избираться в консулы?

— Думаю, что это обязательно.

Мимо нас с задумчивым видом прошел Помпей. Все замолчали и подождали, пока он не отойдет на изрядное расстояние.

— А вот идет Фараон. Думаю, сейчас он усиленно обдумывает произошедшее, — тихо проговорил Цицерон. — Знаете, к какому выводу пришел бы я на его месте?

— И к какому же? — спросил Катон.

— Я бы договорился с Цезарем.

Остальные покачали головами в знак несогласия.

— Этого никогда не случится, — сказал Гортензий. — Помпей не выносит, когда кто-то другой получает хоть чуточку славы.

— А вот сейчас он с этим смирится, — заметил Цицерон. — Вы, граждане, не помогли ему провести нужные законы, а Цезарь пообещает все, что угодно, и всю землю в придачу, за поддержку на выборах.

— По крайней мере, не этим летом, — твердо произнес Лукулл. — Между Римом и Атлантикой лежит слишком много гор и водных преград.

— И не забывайте еще об одной вещи, — добавил Катон. — Цезарь потребует триумфа и будет вынужден оставаться за пределами города, пока не получит его.

— А мы сможем держать его там долгие годы, — заметил Лукулл, — так же, как он заставил меня ждать целых пять лет. Месть за эту обиду будет слаще любого, даже самого изысканного, блюда.

Однако Цицерона все это не убедило.