Империй. Люструм. Диктатор

— Мой дорогой друг, я очень хорошо знаю, что за нашу дружбу ты заплатил больше, чем заработал на ней. Просто мы с тобой выбрали разные дороги. Я боролся за публичное признание, а ты — за свою независимость, и лишь боги знают, кто из нас окажется прав. Но ты всегда будешь самым важным, что есть у меня в жизни. С этим мы разобрались?

— Да.

— И ты зайдешь ко мне перед отъездом, а потом будешь мне часто писать?

— Обещаю.

С этими словами Цицерон поцеловал его в щеку, и два друга расстались: Аттик вернулся в свой прекрасный дом, к книгам и сокровищам, а бывший консул направился вниз по холму, сопровождаемый телохранителями.

Так вышло, что по дороге домой мы прошли мимо всех мест, связанных с триумфами Цицерона, и все равно он был очень молчалив — вспоминал разговор с Аттиком. Мы прошли мимо запертого, пустынного здания сената, где он произнес столько памятных речей; мимо изогнутых, украшенных статуями героев ростр, с которых он обращался к тысячам римлян; наконец, мимо храма Кастора, где он впервые выступил с обвинительной речью по делу Верреса, с которой и начался его великолепный путь наверх.

Большие общественные здания и памятники, такие величественные и молчаливые, казались мне в ту ночь сотканными из воздуха. В отдалении слышались какие-то голоса, поблизости от нас — шуршание, но это оказались всего лишь крысы, рывшиеся в горах мусора. Мы вышли с форума, и перед нами раскинулись мириады огней на Палатинском холме, которые повторяли его очертания: желтоватые отблески фонарей и факелов на террасах, темно-розовое пламя свечей и ламп в окнах, между деревьев.

— Разве это не наш дом? — спросил он, указывая на длинный ряд огней. Я проследил за его рукой и согласился: да, наверное, наш.

— Очень странно, — сказал он. — Большинство окон освещены. Такое впечатление, что Теренция вернулась.

Мы стали быстро взбираться по склону холма.