Империй. Люструм. Диктатор

Если раньше ты этого не знал, пора понять сейчас. Как Катилина узнал, что она была у меня?

Опять Курий пробормотал что-то непонятное. Цицерон приложил ладонь к уху.

— Что, что ты говоришь? — спросил он.

— Это я ему сказал. — Курий смотрел на Цицерона глазами, полными слез. Он ударил себя в грудь. — Она сказала мне, а я — ему!

Он продолжал сильно ударять себя в грудь — так некоторые восточные жрецы оказывают уважение умершим.

— Я должен знать все. Ты меня понимаешь? Мне нужны имена, адреса, замыслы, назначенные дни.

— И совершу предательство, если скажу.

— Предательство зла есть благодеяние. — Цицерон поднялся на ноги, положил руки на плечи Курия и сурово посмотрел ему в лицо. — Когда твоя женщина пришла ко мне, она беспокоилась и о моей, и о твоей безопасности. И заставила меня поклясться жизнью моих детей, что я обеспечу тебе неприкосновенность, если заговор будет раскрыт. Подумай о ней, Курий.

Курий рыдал. Я тоже еле сдерживал слезы, рисуя себе эту печальную картину: вместе с обещанием неприкосновенности эта картина сделала свое дело. Когда Курий пришел в себя, он дал слово Цицерону известить его, как только станет что-нибудь известно о замыслах Катилины. Итак, мы по-прежнему могли рассчитывать на поток сведений из вражеского стана, хоть он и был скудным.

Ждать пришлось недолго.

Следующий день был последним перед выборами, и Цицерону предстояло председательствовать в сенате. Однако из-за угрозы нападения ему пришлось добираться до сената кружным путем — вокруг Эсквилинского холма и вниз, по Священной дороге. Времени на это ушло в два раза больше обычного, и мы появились в сенате лишь к полудню. Курульное кресло Цицерона поставили около входной двери, и он сидел в тени, окруженный ликторами, читая письма и ожидая авгуров. Несколько сенаторов спросили его, знает ли он, что́ Катилина сказал утром.