Империй. Люструм. Диктатор

Рядом с ним стоял главный противник Цицерона во всех судебных заседаниях — Гортензий, любимый защитник патрициев. Он, в свою очередь, протягивал руку четвертому сенатору, чье морщинистое, коричневое, беззубое лицо я не смог узнать. Тот выглядел совсем одряхлевшим. Думаю, он давно перестал ходить на заседания сената.

— Благородные граждане, — сказал я как можно торжественнее, — прошу вас пройти за мной, и я доложу о вас новоизбранному консулу.

Я шепотом приказал носильщикам пройти в таблинум и поспешил в комнату для занятий.

— А тебе, Тирон, — продолжил хозяин, не поворачиваясь, — я говорю: не смей меня больше прерывать! Какой еще знак послали нам боги? Дождь из лягушек?

Письмоводители захихикали.

— Тебя хотят видеть сенаторы.

— Вот уж воистину зловещее знамение. И кто же?

— Катул, Гортензий, Исаврик и еще один, которого я не узнал.

— Цвет аристократии? Здесь, у меня? — Цицерон бросил на меня острый взгляд через плечо. — И в такую погоду? Наверное, это самый маленький дом из тех, в которых они когда-либо бывали… Что им надо?

— Не знаю.

— Смотри, записывай все очень тщательно. — Будущий консул подобрал тогу и выставил вперед подбородок. — Как я выгляжу?

— Как настоящий консул, — заверил я его.

По разбросанным на полу листкам своей речи он прошел в таблинум. Слуга принес для всех стулья, но только один из прибывших присел — трясущийся старик, которого я не узнавал. Остальные стояли вместе, каждый со своим слугой, и явно чувствовали себя неуютно в доме этого низкорожденного «новичка», которого они только что скрепя сердце поддержали на выборах на пост консула.

"— Катул, — любезно произнес Цицерон, входя в комнату, — Исаврик, Гортензий. Для меня это большая честь.

Он кивнул каждому из бывших консулов, но, когда подошел к четвертому, я увидел, что поразительная память на секунду подвела его.

— Рабирий, — вспомнил он наконец. — Гай Рабирий.