Империй. Люструм. Диктатор

Это похоже на правду, и я корю себя за то, что не предусмотрел подобную угрозу с самого начала. — Цицерон встал и принялся мерить комнату шагами, как делал всегда, когда думал. — Все началось с Аполлоновых игр, устроенных Гибридой. Красс, вероятно, оплатил и их. Именно эти игры воскресили Гибриду как государственного деятеля. И разве мог бы Катилина подкупить судей, продав несколько статуй и картин? Конечно нет. Но даже если мог бы, кто, скажи на милость, сегодня оплачивает его подготовку к выборам? Я был в его доме и могу с уверенностью утверждать: этот человек разорен.

Цицерон описывал круги по комнате, его взгляд — чистый и невидящий — метался из стороны в сторону. Было понятно, что его голова работает на пределе возможностей.

— Я сразу же понял, почувствовал кожей, что с этими выборами что-то не так. Я ощущал за своей спиной присутствие третьей силы. Гибрида и Катилина! В обычных обстоятельствах эти жалкие существа вообще не должны допускаться к выборам, не говоря уж о выборах высших магистратов.

— Значит, мы вступили в войну с Крассом? — спросил Квинт, судя по всему смирившийся с действительностью.

— Да, с Крассом. Или с Цезарем, который тратит деньги Красса? Каждый раз, оборачиваясь, я будто вижу промелькнувший за углом край плаща Цезаря. Он считает себя умнее всех остальных, и, возможно, он прав. Но только не в этом случае. Аттик, — Цицерон остановился перед ним и взял его ладонь обеими руками, — мой старый друг, у меня не хватает слов благодарности!

— За что? Я всего лишь напоил этого зануду и выслушал его болтовню.

— Наоборот, умение слушать зануд требует огромной выдержки, и эта выдержка — главное в государственных делах. Именно от зануд обычно узнаешь все самое важное. — Цицерон крепко сжал руку Аттика, а потом резко повернулся к брату: — Мы должны раздобыть доказательства, Квинт. Ранункул и Филум вполне могут что-нибудь разнюхать.

Квинт согласился. Так закончилась закулисная возня перед консульскими выборами и началась настоящая схватка.

XVI"

"Желая выяснить, что происходит, Цицерон придумал своего рода ловушку. Он не стал напрямую заниматься расспросами о том, что на уме у Красса: это, во-первых, не принесло бы пользы, а во-вторых, дало бы понять его врагам, что он что-то заподозрил.