Иллюзия счастья (СИ)

 — Как она там? До сих пор в активном поиске?

— Да, — усмехаюсь я. — Но в ее тридцать два это уже неисправимо.

— Хорошо. Но только обед, не больше. Ты знаешь, как я к ней отношусь.

— Ну Эд, не начинай. Каждый живет, как хочет. Это ее образ жизни.

— Я тебе уже говорил, что я совсем не против вашего общения. Я против ее вечных приключений, в которые она постоянно пытается тебя втянуть. Дружите, общайтесь, встречайтесь, но только у нас дома. — Хочу ему возразить, что привольная жизнь моей подруги никак на меня влияет, как он думает, но Эд не дает мне сказать и слова.

Забегаю домой, скидываю кофту и тапочки, поднимаюсь на второй этаж в детскую, бужу мою маленькую Милку, собирая ее в садик. Быстро одеваюсь сама, натягиваю простые джинсы, свитер, распускаю волосы, перекидывая на бок, выпускаю их из-под шапки. Надеваю на свою принцессу теплый белый костюм. Милка ещё сонная, подается мне как неваляшка, попивая какао из специального стаканчика с трубочкой.

— Эй, мышка моя, проснись и пой, — треплю дочку за щеку.

— Мама, — недовольно бурчит моя мышка. Усмехаюсь, надеваю пальто, подхватываю ее на руки и несу к машине.

* * *— Забавно, — усмехается Алинка. — Эд до сих пор не одобряет нашу дружбу.

— Я этого не говорила. Он просто как всегда чрезмерно меня опекает, — отвечаю, помешивая воображаемый сахар в кофе.

— Мне кажется, это не опека, а тиранство. Мы дружим с тобой уже больше пятнадцати лет. Ты не обижайся, конечно, я понимаю — он твой муж, и все такое.

— Он не указывает и не запрещает. С чего ты вообще это взяла?

— Тогда почему мы не можем устроить девичник? Мы давно не собирались. Я хотела, чтобы мы как раньше, втроем — ты, я и Ленка выпили в баре, поорали песни в караоке?

— Ты же знаешь, у меня ребенок… — подруга не дает мне договорить, вскидывая руку.

— Слабая отговорка, Виктория Станиславовна. С Милкой может посидеть и тетя Света, — тетя Света — это почти родная мне женщина. Она уже много лет работает домработницей в нашем доме. Папа очень ценил ее, уважал. Эта женщина нянчила меня, а теперь и мою дочь. Когда отца не стало, я не смогла с ней распрощаться, на чем настаивал Эдуард. Она мне словно родная бабушка."

"— Ты знаешь, она уже не молода — ей пятьдесят девять лет.