Я тебя помню

— Никакого значения не имеет, — шепчу я и очень аккуратно стаскиваю чашечки прочь, а затем запрокидываю руки Кати вверх, за голову, прижимаю там запястьями, внимательно рассматривая открывшееся богатство.

Катя жмурится, как будто ей больно, трепещет и чуть подрагивает.

А я смотрю на самые классные троечки в своей жизни. Очень знакомые троечки.

Не перепутаешь, блять…

В душе что-то такое дикое в этот момент поднимается, животное. Хочется перехватить ее за горло, потянуть на себя, заставить посмотреть в глаза. Потому что это она.

Я уже тянусь к ней, чтоб жестко сжать, чтоб выбить уже этот бред из башки, но в этот момент замечаю шрам.

Старый, под цвет кожи…

У Инессы его не было. Точно не было… Не было же… Да?

Ошалело разглядываю, изо всех сил пытаясь воскресить в памяти ту ночь. И никак! Кажется, что помню все, по секундам, но сейчас полной уверенности ни в чем нет!

Шрам не то, чтоб сильно заметен, это просто Катя на него внимание обратила, вот я и залип.

Я настолько теряю связь с реальностью, что тихий всхлип Кати звучит невероятно громко.

Вскидываю голову, ловлю ее обиженный взгляд:

— Отпусти… Я так и думала, что ты… Отпусти…

Она дергает руками, которые я так и держу в своей ладони, и приходит запоздалое понимание, как именно Катя могла истолковать мою паузу и тяжелое молчание.

Тут же затапливает невероятная нежность, пополам с диким облегчением. Она такая глупенькая… А уж я какой дурак…

Наклоняюсь и мягко целую шрам:

— Прекрати, немедленно, слышишь… — Бормочет она, пытаясь вывернуться, но я не пускаю, скольжу вверх, ощущая ее всем телом, всей голой кожей, мгновенно превратившейяс в эрогенную зону, ловлю губами сопротивляющиеся губы, мягко и сладко целую, улетая в свою нирвану.

Это Катя.

Чуть было опять хуйню не сделал, дурака кусок… Ничего, сейчас исправлю, залижу…

Отпускаю, когда чувствую, что она совсем уже расслабляется, тихо стонет мне в губы. Принимаюсь облизывать мокрые от слез щеки… Плакала… А я, урод…

— Ты красивая… Такая красивая… А шрам можно же убрать… — шепчу едва слышно между поцелуями.

— Сейчас об этом говорить не буду, — отворачивается она.

— Кто? — все же спрашиваю я.

— Отчим. Маму и меня. Мне повезло.