Я! Еду! Домой! Те, кто выжил

Учителей здесь ценили и берегли наряду со строительными инженерами и энергетиками: вроде как самая элита. Ну и местный зампотыл, майор Белянкин, таким образом выказал знак внимания — уж как сумел.

Асфальт зашуршал под велосипедными покрышками, натянулась, щелкнув, цепь. Маша выехала на дорожку и покатила в сторону штаба. Ехать было недалеко — и школа, и штаб занимали бывшие учебные корпуса, причем штаб таковым теперь только назывался: гражданских служб в нем было больше, чем военных. Учебный центр принял множество беженцев и теперь, расширив свои и без того немалые границы, превратился в самый настоящий поселок, да еще и с огромной прилегающей территорией.

Когда они все вместе, Маша с детьми и ее брат с беременной женой, перебрались сюда, их сначала разместили в одной большой комнате в учебном центре как в казарме, еще с двумя семьями. Для привычной к комфорту Маши это стало настоящим испытанием, но ситуация исправилась довольно быстро — едва она изъявила желание преподавать в школе и предъявила свой диплом, ее быстро перевели в новый деревянный дом в Новом поселке, как называли здесь быстро застраиваемую территорию.

Учительская работа не только «улучшила жилищные условия», она еще и отвлекала от дурных мыслей — от мужа не было никаких вестей. А тут дети, многие из них оставшиеся без родителей, пережившие такое, что и в кошмарном сне не привидится, — они занимали время, и они занимали мысли.

Детей без родителей разбирали по семьям, командование это поощряло — нехорошо было бы в таком маленьком анклаве одним детям жить в семьях, а другим — в приюте и сталкиваться при этом на уроках в школе.

Девочка долго пребывала в шоке, возраст никак не помогал ей забыть случившееся. Заботы нянек из «Временного приюта» никак на нее не действовали, не помогла даже детский психолог — ребенок почти не обращал внимания на окружающих. Девочка ела, ложилась спать, делала все, чего от нее требовали, — и не общалась.