Грешник

Зенни снова сводит колени вместе после того, как помогает мне избавиться от остатков ее скромности, и я испытываю огромное удовольствие, скользя руками вверх по ее ногам и находя большими пальцами чувствительное местечко над коленями и с внутренней стороны бедер. На мгновение в голове возникает образ нас двоих: руки тридцатишестилетнего мужчины с безумно дорогими часами, сверкающими на запястье, гладкие и стройные ноги едва повзрослевшей женщины.

Это неправильно, я не могу возбуждаться от этого, не могу жаждать большего от одного только вида.

Но ничего не могу с собой поделать. Похоже, все причины, по которым я не должен этого делать – ее возраст, будущие обеты и тот факт, что она младшая сестра Элайджи, – только больше меня возбуждают.

Я раздвигаю ее ноги и наконец вижу то, от чего сходил с ума.

– О, Зенни, – говорю со сдавленным рычанием. – О, милая…

– Шон, – произносит она, и это все. Просто мое имя. Она дрожит всем телом.

Я не тороплюсь, наслаждаясь ее видом и запечатлевая в памяти каждый изгиб и каждую складочку.

Я издаю стон и зажмуриваюсь. А потом открываю глаза и вижу, что она смотрит на меня с выражением отчетливого, безграничного доверия.

Я растворяюсь в нем, оно взывает одновременно к моим низменным и благородным инстинктам.

– Твоя киска – самое красивое, что я когда-либо видел, – заявляю ей. И затем, прежде чем она успевает возразить, рассмеяться или ответить, я наклоняюсь и дарю этому сладкому цветку первый поцелуй, не спеша пробую ее на вкус, ласкаю языком шелковистую кожу ее набухших складочек и маленький бугорок между ними.

Зенни издает что-то среднее между смешком и всхлипом – грубоватый звук, исходящий прямо из живота, полный удивления и желания. Я ухмыляюсь, прижимаясь к ее сердцевине, потому что много раз слышал заученные стоны и вздохи женщин, которые, по их мнению, хотят слышать мужчины. Но я предпочел бы смешок-всхлип Зенни всем другим звукам.