Грешник

И теперь, когда я один, теперь, когда мне не нужно ни для кого быть сильным, или делать заметки, или брать на себя ответственность, или что-то еще, – все обрушивается на меня, как поезд из ниоткуда.

«Я не собираюсь умирать сегодня ночью».

Но она ведь скоро умрет, не так ли? Может, не сегодня ночью, может, даже не в этот раз в больнице, но она умрет, и я ее подвел. Я швырял все свои деньги на любое лечение, какое только мог найти, я почти не выпускал ее из виду, проводил каждую свободную минуту, пытаясь вылечить ее, – и у меня ничего не вышло.

Волной, как торнадо в прериях, о которых я всегда думаю, огромные, неистовые, готовые ломать деревья и разрушать дома, накрывает осознание того, что я потерпел неудачу.

«Ты не справился… не справился… облажался…

Она умрет…

Она умрет… умрет… умрет-умрет-умрет».

Я с силой захлопываю свой ноутбук и хватаю ключи, пытаясь убежать от черных наэлектризованных туч, клубящихся в моем сознании.

* * *– Шон! – взвизгивает Зенни, когда я обнимаю ее сзади.

– Прости, – говорю, утыкаясь носом в ее шею. – Я не мог дождаться, пока ты закончишь свою смену. Ты мне нужна."

"Она на приютской кухне домывает посуду. Теперь, когда с едой покончено и склад с чистой одеждой и туалетными принадлежностями закрыт, приют опустел. Зенни уже говорила мне, что это обычное дело теплыми летними ночами: люди приходят принять душ и поесть, но потом предпочитают оставаться одни.

– Может, некоторые из них чувствуют себя неловко из-за благотворительной раздачи, – сказала она, когда объясняла мне это.

И в каком-то смысле я могу понять. Иногда свобода стоит дискомфорта.

Я нахожу руками подол трикотажного сарафана Зенни и аккуратно задираю его до бедер, затем сдавленно рычу, когда обнаруживаю, что вместо леггинсов на ней на самом деле носки, которые заканчиваются чуть выше колен. Словно фантазия о школьнице и монахине слились в одну.

– Черт, детка, – говорю я, кончиками пальцев поигрывая краем ее носков. Ее кожа над ними нежная, гладкая и теплая. Ей щекотно от моих прикосновений. – Ты хочешь моей смерти?

Она радостно хихикает, тяжело дыша, и в то же время пытается протестовать.

– Шон! Мы не можем делать это здесь!

– Сейчас в приюте нет посетителей, – говорю я, покусывая ее за ухо. – А сестра Мария Тереза только что ушла. Здесь только мы, и входная дверь заперта.