Фавориты Фортуны

А как насчет того, чтобы родить ребенка, пока я здесь? Мне бы хотелось увидеть сына до отъезда.

Он увидел своего сына еще до следующих нундин. Но ребенок к тому моменту, когда повитухе и Луцию Тукцию удалось наконец вытащить его из родового канала, был, очевидно, мертв уже несколько дней. А Циннилла, распухшая, парализованная в результате удара, умерла в судорогах в тот самый момент, когда появился мертворожденный мальчик.

Никто не мог поверить этому. Если смерть Юлии была горем, то потеря Цинниллы казалась невыносимой.

Цезарь рыдал так, как не плакал никогда в жизни, и ему было все равно, видит его кто-нибудь при этом или нет. Час за часом, с момента той ужасной судороги до дня похорон. Похоронить одну – возможно, но двоих – кошмар, от которого, казалось, он никогда не очнется. О мертвом ребенке он не хотел даже думать. Циннилла мертва. Она вошла в его семью, когда ему исполнилось четырнадцать лет, разделила с ним горести фламината, свою пухлощекую смуглую крошку он любил как сестру столь же долго, сколько любил как жену. Семнадцать лет! Они росли вместе, они были единственными детьми в этом доме.

Ее смерть сразила Аврелию так, как не сразила смерть Юлии. Эта железная женщина плакала так же неутешно, как и ее сын. Ушел свет, и теперь весь остаток ее жизни будет тусклым. Циннилла была и внучкой, и невесткой – от присутствия этой нежной малышки осталась лишь тень, опустевший ткацкий станок, осиротевшая кровать. Бургунд плакал, Кардикса плакала, их сыновья плакали. Луций Декумий, Строфант, Евтих, все слуги, которые уже и не помнили, что когда-то в квартире Аврелии не было Цинниллы, жильцы инсулы и очень многие в Субуре – все проливали слезы.

"

"Эти похороны отличались от похорон Юлии. Те были своего рода триумфом, шансом для оратора представить в выгодном свете великую женщину и свою семью. Имелись и сходства. Цезарь вытащил из кладовой imagines Корнелия Цинны, которые прятались там вместе с масками двух Мариев. Их надели актеры, чтобы опять подразнить Гортензия и Метелла.

И хотя не было принято говорить надгробных речей с ростры на похоронах молодой женщины, Цезарь снова прошел через это. Но не для того, чтобы прославить усопшую. На сей раз он говорил тихо и ограничился лишь тем, что сказал, какой радостью было для него ее общество. Он говорил о тех годах, когда она утешала его, еще мальчика, лишенного детства. Он говорил о ее улыбке и о тех мрачных шерстяных платьях, которые она ткала для себя, когда станет фламиникой.