Эпоха мертвых. Дилогия (СИ)

— Слушай, отвали от меня, видеть твою рожу больше не могу, — выпалил тогда в сердцах Виктор прямо в лицо наглецу, тут же осознав, какую глупость он совершил.

Он видел, как менялось лицо Шамиля, и ожидал ощутить привычный страх, заставлявший его внутреннее сжиматься и в очередной раз покоряться. Но в тот памятный раз вместо ужаса откуда-то из закоулков подсознания выплыло новое чувство, которое Виктор прежде не испытывал — темная непроницаемая злость, заставившая стиснуть зубы и смотреть врагу в глаза.

Горячая жажда расправы вытеснила не только страх и инстинкт самосохранения, но и все мысли, сделав голову совершенно пустой. Наверное, такого состояния пытаются достигнуть в своих духовных исканиях буддисты.

Шамиль не стал медлить и коротко, в треть силы заехал Виктору по челюсти, от чего пол с потрясающей легкостью выдернуло из-под ног, как ловкий трюкач выдергивает скатерть из-под посуды, а мгновением позже пол вернулся, жестко встретив затылок и спину. Виктор прекрасно знал, что парой ударов драка с жестоким горцем не заканчивается никогда, он любил долго пинать, топтать и унижать своих жертв, заставляя тех выдавливать из себя оскорбления не только в свой адрес, но и в адрес семьи.

Голова кружилась, стены решили пуститься в пляс, а потолок то падал, то взмывал обратно. Виктор действовал исключительно по наитию. Когда Шамиль взобрался на него, чтобы добить, Виктор ухватил его за пышную черную шевелюру, а второй нащупал левый глаз противника и начал давить.

Шамиль орал от боли, а Виктор от злости. Шамиль нанес несколько болезненных ударов наощупь, надеясь, что боль заставит Виктора ослабить хватку, но она наоборот помогала давить еще сильнее.

Кровь из рассеченной брови заливала глаза, разбитый нос обиженно пульсировал, но большой палец упрямо вжимался в мягкую плоть, и Виктор ощущал округлое упругое глазное яблоко, податливое и мерзко подрагивающее под его напором. Шамиль начал всхлипывать.

Он прекратил борьбу, и Виктор сбросил его с себя. Шамиль даже не пытался подняться, только прижал руки к лицу, а в Викторе проснулся дикий зверь, некогда загнанный глубоко внутрь добрым родительским воспитанием. Но с каждым новым унижением этот зверь становился крепче и сильнее, он питался болью и ненавистью к себе и окружающим, жадно облизываясь и требуя еще. И вот он, наконец, наелся и ощутил в себе достаточно сил, чтобы вырваться на свободу.