Демон внутри меня

И мне…мне понравилось, – произносит Леа, и демон специально снимает ее лицо. Она похотливо облизнула губы. Не могу поверить. Я готов себе сам пулю в висок пустить, настолько боль невыносима…грудь разрывает.

Она улыбается, глядя в камеру, потом слегка опускает взгляд и экран гаснет.

Молчу, пыхчу. Дыхание тяжелое, утробное. Молчать. Нужно молчать. Но боль только копится, разрывает кожу, мышцы и рвет связки…

Кидаю планшет в стену, оставляя на ней вмятину.

И ору.

Ору, что есть силы, дергаю себя за волосы, трясусь. Это припадок.

Была ли это ее фальшь? Или она проявляла свои настоящие эмоции?

Что за шлюху я из нее сделал?! Она должна ЖИТЬ МНОЙ, ДЫШАТЬ МНОЙ. Все испорчено. Все испорчено и навсегда. Она никогда меня не простит. А я буду смотреть на нее и каждый раз видеть эту сцену на столе.

Мне нужно ее видеть. Заглянуть в голубые глаза, выбить из нее правду…и душу.

Ломал ее, ломал. Месяцы ушли на это.

А она сломала меня за минуту своей улыбкой.

С затуманенным от боли разумом я вскакиваю, одевая, что попало, и словно одержимый, бегу на зов своего сгорающего сердца.

***"

"Max Richter – On the Nature of Daylight

– Где она?! – подхожу к охраннику, что стоит у моей двери. – Что произошло?!

– Была небольшая драка, сэр. Все улажено. Вы стреляли, никто не пострадал. Но потом стали спокойны. И не с кем не разговаривали. Вы не помните?! Девушка пыталась сбежать, после вашего…поступка.

Ни хрена не понял.

– Где?

– Дак в номере, сэр. Не выходит. И не ест, – киваю Джорджу, с ноги вышибаю дверь в комнату Леа. Кровь бурлит.

Думал, хуже уже быть не может. Но картина бьет меня наотмашь.

Леа сидит на стуле. Спина выпрямлена, руки развернуты ладонями к верху, лежат на коленках. На ней белая сорочка, простая, самая скромная, что она нашла.

Она даже не вздрагивает, когда я выбиваю дверь. Даже не смотрит на меня с испугом. Не сжимается, не бежит в угол от страха, как мышка.

Сидит и даже веко ее не дергается…смотрит в одну точку.

Смотрит и всем своим видом напоминает мне убитую горем, одержимостью и любовью мать. Безжизненная. Сломленная. Кукла.

У нее выдрали сердце, оплевали и вставили обратно.

Да только осквернённое не прижилось.

– Леа, киса. Моя девочка, – я хотел заорать, но голос выдал вот это.