Чужая дочь

Тася нервно провела рукой по лбу:

– Ох, Миша, сколько я всего пропустила в ее жизни… ну, про первый зуб, конечно, не буду спрашивать, а что она сказала… ну, слово первое?

– Папа, – усмехнулся Говоров, и Тася счастливо улыбнулась.

Ну да, она была счастлива, что первое слово ее – ее! – дочери не было сказано той, другой женщине, которую Лиля считала мамой, а на самом-то деле…

– Мне бы так хотелось, – перебил ее смятенные мысли Говоров, – но… но первое слово она сказала – «страшно». Страшно! Взрывов испугалась.

– Бедная, как же ей досталось… – с трудом произнесла Тася.

– Эх… в эту войну нам всем досталось.

Говоров снова подумал о том, как жестоко повернулась судьба… Не только к Тасе, но и к нему! Если бы он знал, что Тася жива, если бы…

Вспомнил вдруг, как жег на кухне ее фотографию, чтобы сохранить мир в семье. Так и не смог ведь сжечь, погасил, и огонь не затронул Тасиного лица. Но это лицо, в которое он сейчас смотрит и не может насмотреться – лицо живой Таси, – огонь войны опалил настолько сильно, что сейчас Тасе ничего не нужно, кроме того, чтобы снова и снова говорить о дочери.

– Зато теперь все хорошо, Люльке здесь нравится, вон цветы выращивает…

Тася слабо улыбнулась. Глаза ее в лунном свете были такими нежными… Сколько же раз луна освещала их любовь!

Говоров не выдержал, схватил Тасю за плечи:

– Тася! Иди ко мне!

Но она вывернулась, отскочила, однако не убежала, остановилась, будто чего-то ждала.

"«Она не может уйти!» – понял Говоров и вымолвил с мольбой:

– Тася… я к тебе приду сегодня?

– Нет! – отшатнулась она и убежала в дом.

Светлое платье вспыхнуло в лунном луче – и погасло…

Говоров угрюмо отвернулся.

Тася на цыпочках взбежала на второй этаж и прокралась к комнату Лили.

Голубые лунные квадраты лежали на полу.

Тася опустилась на колени около кровати. Смятенное сердце сразу утихомирилось, что-то такое легко окутало душу: счастье, покой и еще что-то… Тася не находила слов. Потом вдруг вспомнила, как бабушка говорила, постояв на коленях перед иконой: «Благодать снизошла неземная!»

Вот оно, слово. Благодать снисходила на Тасю, когда она смотрела на свою девочку, на родинку на ее щеке, на сомкнутые ресницы и чему-то улыбающиеся во сне губы.